Первое, что сделал Герман, на семь лет погрузившись в производство фильма «Хрусталёв, машину!», – принял
В фильме «Хрусталёв, машину!» жизнь у Германа – это и есть безусловное дно, где беспредел, соловьевщина-разбойщина уже не злокачественный эксклюзив, а беспросветная органика окружающего мира. Состязаться с этой гибельной жизненной стихией невозможно, в ней нельзя всплыть-выплыть, пусть и в муках, но обретая себя. В нее можно лишь погрузиться с головой, потонуть в ней, приняв погибель как неизбежность, теша былые свои амбиции разве тем, что сдался на милость победителя добровольно.
Используя типажные данные Юрия Цурило, Герман как будто специально подчеркивал мощь и значительность главного героя, чтобы тем жестче ударить его о дно. И хотя генерал Клёнский даже в начале фильма, в беспорядочности своих проявлений, не слишком выделялся из общей забродившей человеческой массы, до дна ему еще надо было добраться.
Свое безостановочное падение Клёнский начал в тот самый момент, когда, лукаво хлопнув в ладоши и сказав: «Хоп!», кувырнулся через забор своего института «продления жизни». Клёнскому надо было срочно исчезнуть с радаров агонизирующего сталинского режима, чтобы избежать ареста по «делу врачей», затеянному умирающим тираном-«дирижером» для очередного устрашения толпы.
Режиссер Алексей Герман – старший
1998
Первый нисходящий шаг Клёнского был шагом в хаос коммунальной стирки, в дурное многоголосие дверных скрипов, истошных кошачьих визгов и пугающего храпа за стеной, которые венчал символический акт зачатия новой жизни с «толстухой – старой девой» Варварой Семеновной (Ольга Самошина), влюбленной в генерала учительницей русского языка: «Мне хотелось бы ребенка от такого отца, как вы». Потом Клёнский еще больше погружался в человеческую слякоть на обросшей людьми, словно плесенью, неизвестной узловой станции. Мальчишки на перроне, хохоча, лупили генерала, как последнего бомжа («Карать мужика будем»). И наконец, угодив-таки в лапы сталинских опричников, беглый генерал переживал настоящую извращенную инициацию в фургоне с надписью «Советское шампанское», где, обмазав мазутом черенок лопаты, его
«Я – колобок, я – колобок», «Я тоже – колобок», – передвигаясь по фургону в присядку, уголовники подзадоривали друг друга прежде, чем надругаться над генералом. В их кривлянии-притворстве проглядывала все та же фальшивая и зловещая соловьевская инфантильность.
После адского фургона в судьбе Клёнского произошла перемена. Прямо с кучи снега, на которой генерал, ничего не стесняясь, восседал без штанов, дабы побыстрее загасить обжигающую боль, он был восхи́щен на самый верх государственной пирамиды. Его в одночасье доставили на ближнюю дачу умирающего Сталина, которому медицина могла помочь только в одном – испустить дух. Массируя Сталину живот, Клёнский эту экстренную помощь, собственно, и оказывал. Вождь буквально испускал дух, заставляя Берию зажать нос: «Запах, запах, этот запах…»
Герману, видимо, важно было показать, что крутой вираж в жизни генерала ничего не менял в его судьбе. Короткий взлет наверх лишь доказывал, что и там царят все та же низость и тот же хаос, как и в квартире Клёнского, как и в его институте, а также на кухне у Варвары Семеновны, где, как ему казалось, по крайней мере пахло кофе, а не смрадом постыдной смерти.