Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники полностью

Герман снимал последний фильм так долго (четырнадцать лет) словно потому, что тянул время и старался, сколько можно, удерживать своего героя от необратимого шага. Не случайно же такими важными для Германа были слова Руматы: «Сердце мое полно жалости. Я не могу этого сделать»[195]. Поначалу герой фильма был не готов ответить на призыв отчаявшегося мудреца Бу́даха (Евгений Герчаков) ко Всевышнему («если Ты есть»): «…сдуй всех как пыль, уничтожь нас всех, всех уничтожь!»

И все-таки Румата, доведенный гибелью своей возлюбленной Ари (Наталья Мотева) до исступления, срывался и совершал то, чего не хотел, не мог сделать.

Почти как душегуб Соловьев Ханину, Румата для начала выпускал кишки предводителю «черных», бывшему студенту Ариме (Леонид Тимцуник). А потом уже где-то за кадром совершал и свой титанический труд в полном объеме, превращая в грязное, не смываемое никакими космическими дождями булькающее месиво все, что еще оставалось в Арканаре от человеческой субстанции. Он разделывался с людьми подчистую, коль скоро они так и не справились с коварной исторической диалектикой взаимодействия я и мы.

Про Румату, обессилевшего после всего им содеянного и сидящего в финале картины в мутной луже, уже не сказать, что ему трудно быть богом. Скорее уж ему трудно быть князем, как сказал Берия. Князем мира сего!

«ТРУДНО БЫТЬ БОГОМ»

Режиссер Алексей Герман – старший

2013

В своем последнем фантастическом, снятом по повести братьев Стругацких, фильме Герман поистине добрался до дна. Только не для того, чтобы оттолкнуться и всплыть. Такая опция была им явно не предусмотрена. Дно, к которому в своем magnum opus прикоснулся Герман, было безусловным концом пути его выдающегося, но, по сути, безуспешного «путешествия в обратно». Гуманитарная катастрофа, которой закончилась гуманитарная миссия землян на «другую планету, такую же, как Земля», в отличие от стакана с портвейном на голове ушедшего в бега Клёнского, не предполагала никакой дополнительной пролонгации и новых отчаянных попыток выжить в тупиковом, изжившем у Германа самое себя пространстве мы.

Арканарская резня-катастрофа была той черной дырой, которая поглощала всякое пространство в принципе, оставляя шанс лишь на тихую вселенскую тоску и отрешенность. Бездыханность. Именно так лучше всего было бы обозначить посткатастрофическое состояние Руматы в эпилоге. Ни сил, ни энергии на «последнее дыхание» у германовского Руматы не было. К концу фильма потенциал рефлексии был им уже полностью исчерпан. Осознать всю безысходность своего положения я было просто не в состоянии. За окончательный расчет с мы Румата платил именно потерей себя: «Как не со мной».

Особняком в последней работе Германа стояла только сцена на пограничных «каменных островах» среди «болот, не имеющих дна». «Божественный» Румата, внедренный в инопланетный арканарский мир, встречался в потаенном его углу с учеными земляками, наблюдавшими за космическим экспериментом со стороны и мирно спивавшимися вдали от дома («…сегодня во сне Землю опять видел. Дивная»). Эта встреча, с ее земными разговорами, земными ругательствами («здорово, старая жопа»), земной выпивкой («этот мой балбес синтезировал спирт»), земными мелодиями («милый мой дедочек», она же «бабка-Любка»), земной поэзией («Ночь. Тишина. Нет, не ко мне, к другому мокрый зонт прошелестел»)[196], была отдушиной в беспросветном диком хаосе Арканара, где земляне приняли «вспышку искусства» за Ренессанс, да обознались.

Но в тупике и эта отдушина была у Германа беспощадно, показательно замурована и не мешала тупику оставаться тупиком. Герману хватило и одной реплики, чтобы разделаться с эпохой, восхищение которой во всех ее проявлениях и привело землян в такую космическую тьмутаракань, как Арканар. Один из подвыпивших землян во время традиционного сбора говорил между делом: «Сраное Возрождение – это самая коварная эпоха в истории Земли».

Суждение известное и академически давным-давно обоснованное[197], но в картине Германа оно, словно вырвавшись из арканарского тумана, прозвучало как окончательный приговор жизнелюбию всего Нового времени и подре́зало главную надежду Ренессанса – надежду на человека, с неукротимой страстью открывшегося когда-то навстречу жизни, миру, космосу.

«Всё вместе, все вместе», – с ностальгией говорил Рассказчик в прологе фильма «Мой друг Иван Лапшин» о поколении своего отца. Так и не раздышавшись, это упование в кинематографе Германа угасло. Угасло с не меньшей, а, может быть, с еще большей очевидностью, чем в жизни, будь то жизнь несгибаемых «комиссаров в пыльных шлемах» или их наследников – неугомонных шестидесятников.