Увидев в шкафу маршальские кители, Клёнский узнал в жалком полутрупе вождя народов. Но, сколько в исступлении ни целовал генерал руки и слипшиеся в испарине волосы на животе тирана, неприступная пирамида, на вершине которой оказался герой Германа, рассыпалась в прах на глазах. Тлен самовластия украшали в фильме лишь две вроде бы лишенные значительного смысла фразы, сказанные Берией – толстеньким коротышкой в подтяжках, спешившим после смерти хозяина отползти куда подальше на своем черном ЗИСе. «Князь будешь!» – говорил Берия Клёнскому напоследок, а потом и свою знаменитую фразу: «Хрусталёв, машину!» И если документальное, по многим свидетельствам, обращение Берии к начальнику охраны Хрусталёву просто привязывало происходящее на экране к истории, к конкретному моменту, то обращенное к Клёнскому странное пророчество сталинского палача имело отношение уже не к хронике событий, но к несомненной для Германа их печальной и неотвратимой логике.
Режиссер Алексей Герман – старший
1998
После короткого возвращения домой Клёнский вновь исчез из семьи – уже навсегда. «Больше я никогда не видел отца», – говорил за кадром, вспоминая былое, его сын-рассказчик. А исчез Клёнский как раз для того, чтобы, побывав в самом низу, а потом на самом верху, окончательно залечь на дно. В финале он появлялся на экране, где-то там, на перекладных, где лагерная зона еще не кончилась, а воля еще не началась. Где до поры до времени дремлет неприкаянный, деклассированный мир, ничем не связанный и на все способный: «Либерти, б…!» – кричал в окно поезда освободившийся из лагеря истопник Федька Арамышев (Александр Баширов), делая особое ударение на протяжно звучащем в его исполнении последнем матерном слове.
В этом мире очередной германовский духовой оркестр играл уже не «Песню Единого фронта», а вариацию на тему блатной песни «Цыпленок жареный», рожденной в смутном 1918 году.
Только в этом мире, в его безалаберном и неряшливом историзме, в его шальной и игривой непредсказуемости, генерал Клёнский и обретал у Германа видимую сопричастность жизни.
Со стаканом портвейна на голове и двумя тяжеленными вагонными рессорами в руках, перебрасывающий языком папироску во рту из угла в угол, поспоривший с собутыльниками-попутчиками на свои часы, что не прольет из стакана ни капли «весь 67-й километр», Клёнский у Германа был, пожалуй, впервые по-настоящему доволен жизнью. Стоя посреди открытой платформы, он царил в кадре и был не просто – по сюжету – комендантом поезда, но, по слову Берии, именно
Режиссер Алексей Герман – старший
1998
Самозабвенное погружение на дно и ощущение терпкого вкуса отвязной жизни
Впрочем, место
Тут уместно вернуться к маленькой трагедии Александра Пушкина «Пир во время чумы», которую в «Лапшине» играли актеры унчанского театра:
Часто, цитируя эти строки, их трактуют как высказывание самого поэта, как его призыв к гибельному куражу, словно забывая о том, что у автора был дан и ответ на искусительные речи героя, названного Председателем. Явившийся к пирующим старый священник говорил:
Обрести власть над историей и обрушить всю силу этой власти на осточертевший своей какофонией хор было дано у Германа не Клёнскому, а Румате. Именно в «Трудно быть богом» герой испробовал еще одну, последнюю и, наверное, самую опустошительную стратегию существования в тупике – большую резню.
Именно к такому смертоубийству в финале фильма «Хрусталёв, машину!» призывал доведенный до крайности бесконечными побоями и вопиющей несправедливостью истопник Арамышев: «За что бьют?» Обращаясь неизвестно к кому, он кричал в тамбуре поезда, в котором комендантствовал Клёнский, свою вещую для позднего Германа фразу: «Всё! Топором