Например, героиня первой новеллы, которую патетично зовут Верой (Вера Строкова), с детства мечтала стать принцессой. Под ником Принцесса она и присутствовала в интернете. Но, пустившись в курортный разгул, она, кажется, была готова принять как новый ник и ту характеристику – «мерзкая похотливая сука», – которую в сердцах дал ей разобиженный на ее легкомыслие скучный интернет-друг, назвавший себя Киберстранником (Алексей Подольский). Ник – ведь он не для жизни, не для того, чтобы предъявить себя, но для того, чтобы скрыться от этой самой жизни, зашифровавшись до неузнаваемости, до неразличимости. А тогда какая разница? «Мы просто цифры в сети Интернет», – именно об этом грустно пела Вера в шапито, где главные герои получали право на последнее слово, на свою песню-исповедь.
Режиссер Сергей Лобан
2012
«Мы просто цифры в сети Интернет», – пела Вера.
Защитные образы-маски, придуманные-надуманные героями (Принцесса, Киберстранник), блокировали в «Шапито-шоу» любую, даже самую неистовую жизненную активность и обрекали витальность на пробуксовку.
То же самое можно сказать и о масках, которые возникли у героев фильма естественным путем – в силу неблагоприятных для взаимодействия с миром обстоятельств. Например, маска сына у Никиты (Степан Девонин) выражала вечную неполноценность инфантильного отпрыска по отношению к знаменитому отцу-актеру Петру Николаевичу (Петр Мамонов) и мешала сыну при всем его желании с отцом сблизиться.
Режиссер Сергей Лобан
2012
Чем выше были в фильме Лобана холостые обороты взаимного притяжения, тем более смехотворными в своей идеальной предельности были и любовь, и дружба, и уважение, и сотрудничество. Общая «цифровая», как пела Вера, несовместимость с живой жизнью ников и масок превращала их в некую единую, при всем разнообразии вариантов сплошную и непреодолимую заградительную линию отчуждения от реальности и фатально обрекала на разлуку с ней.
«Оцифровка», которую переживали герои, была своего рода тотальным приговором. Он распространялся не только на них, но и на играющих их актеров. Реальные имена исполнителей становились как бы масочными. Петр Николаевич Мамонов был в фильме Петром Николаевичем, Вера Строкова – Верой, Сергей Попов – продюсером Сергеем Поповым, Александр Шпагин – режиссером Шапито-шоу Александром Шпагиным, а Лёхами были на экране и Алексей Подольский (Киберстранник), и Алексей Знаменский, играющий глухого пекаря по кличке Мертвое Ухо.
Массированный вброс живой конкретики в чисто игровую стихию не обуздывал масочную условность, не приближал ее к реальности. Наоборот – реальность безнадежно захлебывалась в условности, на глазах теряя и растрачивая себя в попытках преодолеть игровые, ролевые, масочные коды. Даже там, где речь шла о нешуточном конфликте из-за Веры между двумя Лёхами и дело у них доходило до драки, герои могли стать участниками лишь потешной, почти кукольной, исключающей настоящую эмоциональную включенность потасовки, в которой Лёха Мертвое Ухо прогонял с танцплощадки клоунскими пинками под зад озверевшего от одиночества Лёху-Киберстранника.
Постепенно деградировала в соц-артистских шутках-прибаутках («Пионер не трус, а храбрец, и за это ему леденец»; «Если под ногтями грязь, ты не пионер, а мразь») и безбашенная гипервитальность Сени-пионера (Дмитрий Богдан). Этот усатый молодой человек постоянно ходил в шортах, в красном галстуке и с неизменным горном в руках, воображая себя лидером отряда имени Саманты Смит[199].
Режиссер Сергей Лобан
2012
Все его марши, построения и прочие коллективные действия, все его попытки с помощью жесткого распорядка дня, пионерских деклараций, застольных речей, а иногда и наркотиков воссоздать в узком кругу приехавших вместе с ним на курорт друзей атмосферу беспрекословного товарищества приводили самого Сеню лишь в уныние – к почти гамлетовской депрессии. «Я помешан только в норд-норд-вест…»[200] – цитировал он принца датского. Не обходилось у Сени и без вспышек неконтролируемой агрессии: «Мы должны взяться за оружие и принять бой». Размахивая громадным охотничьим ножом, Сеня грозился дать отпор «проклятому буржуинству», но его игра в пионерское ретротоварищество на глазах коллапсировала, а его тимуровская активность постепенно изживала себя.
Отчаянная попытка прорваться к искомой подлинности существования неугомонного Сени-пионера – самого деятельного, но и самого заигравшегося в имитацию жизни персонажа – была не случайно связана с мотивом перверсии.
«Я ничего к нему не чувствую, ничего у меня не шевелится», – говорила репортер-«пионерка» (Юлия Говор) о добивавшемся ее расположения предводителе пионер-отряда. В ответ Сеня восклицал: «Кто меня утешит?!» И тут же переключал внимание на мускулистого телеоператора (Дмитрий Новиков). Переориентация как акт отчаяния была мгновенной. Ведь в начале новеллы о дружбе Сеня говорил телеоператору, что «еще не готов», «хотя в Голливуде вообще это принято».