Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники полностью

Непрерывность, упрямая последовательность рассказа, может быть, даже более, чем патетика и прямолинейность конкретных высказываний, чем само неотступное «желание внушительно высказаться», обнажают сегодня в шестидесятниках их историческое нутро. Ведь ни в патетике, ни в прямолинейности никакого особого задора и молодой энергии нет. Разве что наивность. А «папино кино», что про него ни говори и как к нему ни относись, действительно до сих пор поражает порывом, неизбывным дерзновением молодости, которые только внутреннее устройство действия – непреклонная целеустремленность драматургии – может обеспечить. И добро бы только Смирнов, желая потрафить старому другу, говорил Кончаловскому, что тот снял очень молодое кино. Даже предвзятому взгляду, недоброжелательно оценивающему сегодняшние достижения шестидесятников, видно: они – мо-лод-цы!

ОДИНОЧНЫЙ ПИКЕТ

В поддержку Павла Устинова

2019

Фото: Сергей Карпухин / ТАСС

Другое дело, что молодцы не в тренде. Не брюзжать, не ныть, не капризничать как-то даже странно. Хуже того – старомодно. Не сбавляя стремительный шаг, можно лишь нарваться на диагноз без устали работающего в общественном сознании детектора лояльности «свой – чужой» и получить черную метку – «чужой».

Идти вместе, идти в ногу – возможно ли это в принципе для напуганных жизнью «киберстранников»? Они подвисают в растерянности, они впадают в сон-забытье под мерный гул реки (как герой Хлебникова в «Долгой счастливой жизни»), они задумчиво плюют с балкона на жизнь внизу (как внук бабушки-злодейки в «Елене» Звягинцева). Только в порядке исключения, в момент истины они готовы ненадолго стать своими среди своих, порождая такое, к примеру, парадоксальное событие, как очередь на одиночный пикет[202].

Наверное, можно представить и нечто вроде альтернативного парада потерявшихся в жизни я – демонстрации одиноких сердец. Но ведь и они, кто вдруг срывается с места, не успевая всерьез задуматься о конечной цели своего героического марш-броска, остаются пленниками замкнутого жизненного круга и работают вовсе не на преодоление безысходности, но на ее все более и более глубокую консервацию. Лозунги при этом могут быть и либеральными, и консервативными – неважно. Расхождения-то по-прежнему остаются стилистическими.

Безусловного повстанца Данилу Багрова из фильма Алексея Балабанова «Брат» (1997) зачисляют в свои все кому не лень – «то вместе, то поврозь, а то попеременно»[203]. Но чем дальше, тем больше приходит осознание гибельной перспективы самого «бунта без причины».

Пути, ведущие к помрачению и даже к полному разрушению я, могут быть описаны по-разному. Исход отчаянного противодействия обстоятельствам, рывка за флажки, – это история не только Данилы Багрова, но и Лёши Шультеса (Гела Читава) в ленте «Шультес» (2008) Бакура Бакурадзе и Виктора (Александр Кузнецов) с Лёхой (Алексей Филимонов) из фильма «Большая поэзия» (2019) Александра Лунгина.

Однажды на встрече со зрителями Александр Лунгин сказал о том, что его герои оказались в пустом доме, в котором никто не живет, кроме Шультеса и Данилы Багрова…

Чтобы яснее понять, что же это такое – «пустой дом», в котором оказались герои Александра Лунгина, и что такое человек, утративший доверие к жизни, следует, наверное, вернуться в начало 1970-х. Задолго до упомянутых постсоветских отбившихся от стада, от торжествующего мы персонажей, одним из первых в «пустой дом» шагнул герой, который, казалось бы, гораздо больше, чем с проблематикой дня сегодняшнего, был связан с советской эпохой крушения надежд и мучительного перехода от оттепели к застою. Но, как ни исхитряйся, назвать Егора Прокудина из шукшинской «Калины красной» (1973) советским героем язык не поворачивается. Впрочем, не назовешь его и антисоветским, тайно противостоящим официозу, политике заморозков.

Отсутствие прямой увязки с болезненной исторической повесткой, скорее всего, и спасло «Калину красную» от жесткого запрета и отправки на «полку». Впрочем, цензура все-таки довела Шукшина: у него обострилась язва, и он угодил в больницу.

За исключением отдельных кадров и слов, переполнивших чашу административного терпения, вроде реплики «поживи-ка ты на 17 рублях пенсии», фильм в общей своей направленности основ не сокрушал и возражений не вызывал. Как было возразить против того, что вор-рецидивист пытается, пусть и не всегда ловко, встать на путь исправления: хочет любить, трудиться, землю пахать. Как-то вписывалось в рамки дозволенного и шукшинское послание, которое отражало в «Калине красной» медленное движение режиссера от сугубо «почвенной» позиции (она же для советских догматиков искомая «классовая») к умеренно абстрактному гуманизму таких формулировок, как «за человека надо бороться до конца» или «человека нужно любить»[204].