Трагическая гибель героя явно не была продиктована безжалостным блатным законом. Не случайно претензии в адрес «Калины красной» от криминального сообщества оказались связаны именно с финалом: за отречение от воровской масти воры воров не убивают. Но Шукшин и не стремился с документальной точностью представить профессиональную специфику. Смерть Прокудина имела для автора не утилитарный, а высокий символический смысл и логически завершила эволюцию героя, который пытался вернуться к себе, но так и не смог этого сделать.
Можно, конечно, предположить, что Прокудина загубил застой. Но в том-то все и дело, что с этой эпохой Шукшин разобрался в два счета и не собирался показывать властям глубоко запрятанную в кармане фигу. Чтобы обозначить свое отношение ко всем зарвавшимся аппаратчикам, Шукшину было вполне достаточно поставить на место высокомерную прокуроршу.
Стоит ли в очередной раз все валить на застой, когда сам Шукшин говорил, что в судьбе его героя сработал «справедливый закон жизни»? В цитированном ранее телеинтервью Шукшина он утверждал: «За все в жизни надо платить». С этой неотвратимой необходимостью и связывал автор «Калины красной» трагедию своего героя: «Песня не спелась».
Жить бы и радоваться, если бы не сама жизнь – безжалостный кредитор, – которая никогда не милует так, чтобы в самый неподходящий момент вдруг не пригласить на казнь, потребовав к ответу по старым счетам.
И все бы так, но только «Калина красная» была хороша не классической роковой предопределенностью и изначальной покорностью героя его неизбежной участи. Во главе угла у Шукшина была как раз повстанческая непокорность Прокудина всяческим предопределениям и печатям судьбы. Не жизнь Егору, а Егор жизни предъявлял счет. Да и смерть была Егору не «справедливым законом» жизни навязана. В трагическом поиске себя герой сам выбирал смерть:
С одной стороны, нельзя не прислушаться к автору. С другой – нельзя и безоговорочно довериться ему, когда произведение ведет гораздо дальше скорых ответов журналисту. Тем более что интервью на камеру позволяло приблизиться к говорящему и
Образ смерти, которая с неизбежностью пришла за рецидивистом Прокудиным, наверное, был для Шукшина в начале 1970-х наиболее приемлемым в абстрактной своей нейтральности. Судьба, рок были понятным для всех оправданием той реальной экранной смерти, навстречу которой этот герой пошел сам, а вовсе не по воле рока, как к единственному возможному для него финалу. Самоубийственный выбор Прокудина был в творчестве Шукшина уникальным по трагической силе решением. Жизнерадостным на вид героям шукшинских рассказов, его многочисленным веселым/невеселым чудикам, жизнь была тоже не в подъем. Они еще просто не дозрели в своем отчаянии до той последней безысходности, которая заставила Егора покорно принять бандитскую пулю. И разве не по краю ходил уже упомянутый герой рассказа «Забуксовал» механик Звягин? Ведь он тоже капитально застрял, задумавшись о гоголевском Чичикове, а еще больше – о своей жизни.
В образе Прокудина, в его попытке обрести себя проявился предельный, словно из последних сил, авторский максимализм. Прокудин у Шукшина – это жажда рывка, прорыва куда-то за границы лукавой, избегающей окончательных ответов замороченной повседневности, обыденной горизонтали существования. И, как ни велико, ни значительно понимание, которое находил Прокудин в своей «заочнице» Любе – Любови, – ни покоя, ни воли на
Есть в фильме малозаметное, но явно не случайное сопоставление. В первый день знакомства – разговор Егора с Любой в деревенской чайной. «Мы тут как два волоска на лысине», – смущался Егор. А на шее у Любы красовался дешевый галантерейный кулон с изображением «Неизвестной» Ивана Крамского. Репродукция этой же картины, поневоле ставшей символом «низовой» культуры, висела и на стене в сцене, где Егор пытался разыграть с чужими, неизвестными ему гостями «аккуратненький бордельеро». Представить, что этой перекличкой автор хотел сопоставить Любу с собравшимся на «праздник» сообществом, конечно, невозможно. Но внутренний голод, который так остро чувствовал в жизни Егор, было не под силу унять и Любе. Автор был вынужден, сохраняя объективность, в этом признаться. По крайней мере, самому себе (а значит, и зрителю).