Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники полностью

В «Калине красной» больше, чем в каком-либо другом фильме Шукшина, звучала мощная разинская тема, так и не получившая у него экранного воплощения. От первой сценарной заявки «Конец Разина» в 1966 году и до романа «Я пришел дать вам волю» (1974), который вышел отдельной книгой уже после смерти автора, Шукшин долго и упорно вынашивал и обкатывал образ героя, который понял что-то существенное про жизнь и про волю. И про то, как волю в жизнь привнести[205].

Егор Прокудин оказался в 1973 году важной вехой именно на разинском маршруте Шукшина. И хотя на такой масштаб Егор не претендовал, он, как и знаменитый разбойник, был внутренне ориентирован у Шукшина на нечто большее, чем могла предложить повседневность в ее привычном и знакомом конкретном измерении.

Об этом свидетельствовало шуточное, но какое-то по сути своей феерическое предложение только что освободившегося из заключения Егора его случайному попутчику «стырить на пару» белоснежный корабль на подводных крыльях. А с водителем, который вез Егора из колонии на волю, герой Шукшина был необыкновенно щедр и в более широком, чем предполагали его чисто бытовые интересы, бытийном смысле: «Если бы у меня было три жизни, я бы одну просидел в тюрьме. Черт с ней. Другую отдал бы тебе. А уж третью прожил бы сам, как хочу».

Но как? Как мечталось Егору прожить ту заветную третью жизнь, которую он оставил для себя, – где не будет тюрьмы (тюрьмы непреодолимых обстоятельств), в которой случайные встречные, другие, – это все-таки не его стихия, а чужая, которую Егор отдавал с такой легкостью водителю? Точно про свою главную, третью жизнь Прокудин знал только одно – в ней должен быть праздник, должна быть важнейшая кульминация, которая только одна и может быть пропуском к самому себе.

С праздником в его самом вульгарном, поднимающем со дна жизни мутную ее пошлость («Народ для разврата собрался» – выражение Прокудина) – ничего не вышло. «Мишура» – так говорил про эту затею своего героя сам Шукшин. В шелковом халате с бархатными отворотами, добытом для «забега в ширину» у старенького артиста, в компании с абсолютно чужими ему людьми Егор себя не нашел. Но это не означало, что обанкротилась сама его интуитивная потребность в празднике, в ширине, а точнее, широте, которую жизненной горизонталью не измеришь.

«КАЛИНА КРАСНАЯ»

Режиссер Василий Шукшин

1973

«Праздник нужен душе. Я его долго жду», – говорил Егор Любе. Это томительное ожидание не отменяли никакие промахи, осечки и сомнения героя: «Есть еще праздник на Земле?»; «А он вообще-то есть в жизни – праздник?»

Ожидание Прокудина не было напрасным. «Ох, вы мои хорошие. Как вы тут? Дождались», – говорил он молодым березкам, которые притаились («спрятались и молчат») на краю поля. Выбравшись из кабины трактора, на котором бороздил колхозные угодья, вор-рецидивист, ставший землепашцем, подступался к хлипким деревцам и от их имени говорил сам с собой: «Иди… Егор, попроведуй нас».

Это, по сути, и была третья жизнь – третье, уже в самом конце фильма самое интимное, без свидетелей, и самое яркое свидание Прокудина с березками-подружками. Поначалу, сразу после освобождения, его свиданию помешали вороны. «Вы пока надо мной не каркайте», – говорил им с обидой Егор. Потом от разговора с березой рассказами о бывшем муже-пьянице отвлекла Люба («Какая Василиса, прямо рожать пора»). Но не так гладко все прошло и в тот третий раз, когда разговору Егора с его «невестушками» уже никто не мешал, когда случилось, может быть, то самое главное в его жизни событие, которое и походило больше всего на долгожданный настоящий праздник.

«КАЛИНА КРАСНАЯ»

Режиссер Василий Шукшин

1973

Егор и березки-невестушки. Встреча или прощание?

Ему бы в этом желанном празднике задержаться, освоиться. Но было что-то неотвратимое в необходимости тут же с березками и попрощаться, остановить себя: «Ладно, мне пахать надо… выходить в стахановцы».

И не то чтобы Егора одолел «блуд труда», который, как писал Мандельштам[206], «у нас в крови» и достался в наследство от топтавших «рассохлые сапоги» жизнелюбов-разночинцев. Просто жизнь все еще очень крепко держала Егора. Не оттого ли и последняя его главная, третья встреча с березками была так драматична. Гораздо больше в ней было от желаемого, чем от действительного: «Рядом буду здесь, заходить буду к вам». Березки-невестушки так, по сути, невестушками и оставались: «рядом», но не в том мире, в котором заново пытался открыть себя Егор: «Сорок лет, а сказать нечего».

Настоящий праздник если и возникал для Егора, то как нечто недостижимое, отдельное от жизни как таковой, как всегда ускользающая мечта, греза. Это был его самодельный, укромный пантеистический ритуал[207], который приносил Егору облегчение, но обрести себя в нем и шагнуть в третью жизнь осознанно, как в свою собственную, Егор все же не решался: «рядом буду».