В минуту самого горького для Егора раскаяния («Ведь это ж мать моя…») Люба Байкалова называла его «заброшенным». Едва ли она подозревала, да и Шукшин-автор не имел в виду, что пользуется в этот момент одним из ключевых терминов экзистенциализма: «Говоря о “заброшенности” (излюбленное выражение Хайдеггера), мы хотим сказать только то, что бога нет»; «заброшенность предполагает, что мы сами выбираем наше бытие», – писал Жан-Поль Сартр в эссе «Экзистенциализм – это гуманизм» (1946)[210].
Режиссер Василий Шукшин
1973
Ни о каком таком экзистенциальном своеволии, для которого и смерть есть прежде всего вопрос личного выбора, Прокудин, конечно же, не помышлял. Но и в бытии альтернативном, в котором смерти нет, а есть бессмертие – как писал в стихотворении «Жизнь, жизнь» Арсений Тарковский: «Когда идет бессмертье косяком», – Егор себя не обрел. Не в
Смерть его была особенно трагична тем, что была смертью не только по горизонтали, в обыденном ее измерении, но и смертью по вертикали – безысходной.
Недавнее наблюдение журналистки Аллы Митрофановой внесло существенную коррекцию в понимание последних минут экранной жизни Егора Прокудина. Ей удалось разобрать сказанные очень тихо и сбивчиво, прерывистым шепотом слова умирающего героя, которые никогда ранее не были предметом серьезного киноведческого анализа: «Я потом приду к вам. Он – не злой старик. Я его знаю. Его мама во сне видела, он ей все написал, только она читать не умеет». Свидетельствуют ли эти достаточно очевидные слова о предсмертной обращенности Егора к Богу, или же сама неразборчивость сказанного им в агонии («Помирает», – говорит, реагируя на бормотание, Петр) указывает на авторскую осторожность и робкую неуверенность в контакте с высокими материями? Трудно сказать: во всяком случае, связать эту осторожность лишь с желанием обойти бдительную цензуру тех лет не получается.
Тихая смерть автора в картине Андрея Тарковского «Зеркало», вышедшей через полгода после кончины Шукшина, была впрямую связана с бессмертием – жизнью, которая везде жительствует. И Тарковский не осторожничал. «Все будет…» – произносил за кадром голосом Иннокентия Смоктуновского свои последние слова Автор. В кадре мы видели его руку, руку самого Тарковского, которая в последний момент легко разжималась, выпуская на волю душу-птичку.
Егор свою
«Смерть тех из нас всех прежде ловит, // Кто понарошку умирал», – написал в своем стихотворении, посвященном уходу Шукшина, Владимир Высоцкий. Но реальная смерть автора «Калины красной» не заставила себя ждать потому, что герой Шукшина умер вовсе не понарошку. Этот герой жил не отдельно от своего создателя, а в
Москва, июль 1968 года
Фото: Галина Кмит / РИА Новости
Разве не так же и шестидесятник Высоцкий рванул за флажки, как его волк в «Охоте на волков» (1968)? Затем изо всех сил уже в другой песне «Кони привередливые» (1972) он попытался притормозить «на краю» – «Чуть помедленнее, кони, чуть помедленнее!» – и удержать «по-над пропастью» «хоть мгновенье еще» разогнавшуюся до предела, дошедшую до точки кипения жизнь. Слишком уж велик был шанс ее превращения не в жизнь-жизнь, а в смерть-смерть.
Высоцкий мучительно эту трагическую перспективу предчувствовал, как бы заговаривая, заклиная свой безвременный уход из жизни в сорок два года:
11 июня 1980 года Высоцкий написал эти строчки Марине Влади на случайном бланке турагентства за пять дней до смерти-смерти, запечатлевшейся в слове не понарошку, а в силу высочайшей своей неслучайности. Точно так же и смерть Шукшина не просто неотвратимо последовала за смертью Прокудина, а буквально слилась с ней в нечто озадачивающе целое: «Взял да и умер он всерьез».