Сергей Бодров в одном из известных своих высказываний противопоставил Данилу Багрова первобытному хаосу: «Люди… сидят у костра в пещере… И вдруг один из них встает и произносит очень простые слова о том, что надо защищать своих, надо уважать женщин, надо защищать брата…»[215]
В фильме «Брат» на съемках клипа, а затем в длинном проходе по культурной столице – Санкт-Петербургу Данила и впрямь выглядел так, будто он осваивал открывшееся ему, еще не обжитое первобытное пространство, неизведанный мир русского «фронтира», ожидающий своего героя. Но Данила открывал для себя не новую жизнь. Он вписался в оттепельную историю, которая была лишь похожа на новый старт, а на самом деле тянулась издавна и в момент приобщения к ней Данилы просто переживала не лучшие времена.
Режиссер Алексей Балабанов
1997
Возродиться из пепла как абсолютно новому герою Даниле было явно не дано. Хотел он того или нет, но неостывший, неостывающий пепел «крылатой жизни» стучал в его сердце. Несостоявшаяся эпоха больших ожиданий и надежд тянулась за ним, словно требуя реванша. Непреклонная, несокрушимая самостоятельность героя на самом деле питалась прошлым, обидой за прежние неудачи.
Не случайно закадровое упоминание в начале фильма о Багрове-отце без каких-либо уточнений совмещалось с изображением Багрова-сына. Все сказанное об отце как бы относилось и к Даниле. Глядя через окно на выпущенного из кутузки в жизнь героя, идущего мимо сиротливо стоящего посреди площади памятника Ленину, милиционер говорил своему напарнику о Багрове-отце, не делая никакого различия между отцом и сыном: «Багров Сергей Платонович, 1942 года рождения, вор-рецидивист. Убит в местах лишения свободы в январе 1982 года».
Такое понятие, как ПТСР, посттравматический синдром, применительно к герою Бодрова обычно связывают с близкой по времени Чеченской войной. Но у Балабанова, как в «братской» дилогии, так и потом, в фильме «Война» (2002), конкретная бесславная военная кампания всегда выходила на какую-то более значительную орбиту бескрылого (обескрылевшего) времени. Времени, в котором герою так мучительно трудно быть героем.
Тогда, может, и лучше, и честнее, что герой чеченской кампании Данила не набивался в герои, а просто называл себя писарем, отсидевшимся в штабе.
До поры до времени Данила существовал потаенно, замкнуто, скрываясь на глубине, в историческом подполье. «Мы легли на дно… В этом мире больше нечего ловить», – пел в «Брате 2» за кадром солист группы «Сплин» Александр Васильев. Боевой опыт, переживания, впечатления, травмы – не они больше всего влияли на подавленное состояние Данилы. Его депрессия была связана скорее с общей поколенческой безысходностью и упадком. Только преодолев этот упадок, Багров мог стать героем – настоящим, долгожданным. И он попытался…
Данила не вышел совсем из-под власти послевоенного поколенческого договора, который когда-то и сделал шестидесятников шестидесятниками. Но его связь с этим договором была уж очень неустойчивой. Прежде всего испытанию на прочность подверглось то, что было связано с оттепельной мифологией, с отношением к прошлому, к «поколению победителей», к советской героике.
Данила уже не был хранителем священных ветеранских фотографий, повешенных на стену. Даже наполненный трогательными снимками семейный альбом не вызывал в нем никакого энтузиазма. Кровная связь с героическим прошлым в семье Багровых была явно нарушена, и Данила привык полагаться прежде всего на себя.
Исторический тыл, который служил шестидесятникам неистощимым моральным ресурсом, для Данилы если и существовал, то как некий сухой паек. Прямое патронирование старшими поколениями в его жизни не было предусмотрено. Не случайно в отношениях со старшим братом скорее сам Данила являлся снисходительным патроном-защитником. Полагаться на «преуспевшего в жизни» Виктора было небезопасно. Братья Багровы не могли и мечтать о тех прочных и доверительных отношениях, которые когда-то, в далеком 1962 году, продемонстрировал фильм Александра Зархи «Мой младший брат»[216].
Если сравнивать балабановского Данилу с шукшинским Егором – тоже беглецом, попытавшимся еще в начале 1970-х вернуться к себе без посторонней помощи, одиночество Прокудина окажется все же не лишенным прежней живительной подпитки из времени героических отцов. Конечно, никакой памятной военной фотографии на стене не было и у шукшинского героя. У него вообще не было ни своего дома, ни даже своего угла. Но в момент наивысшего откровения, в доме матери, когда Егор, спрятав глаза за темными очками, подслушивал из соседней комнаты разговор Любы с Куделихой, ее рассказ начинался именно с воспоминания о погибших на войне за Родину сыновьях-героях – старших братьях Прокудина («сыночки погибли», «…сын в первых боях еще погиб, во Львове»).