Егор возвращался у Шукшина в отчий дом для того, чтобы припасть к корням – к корням, пропитанным кровью и по́том героических лет. Только приобщаясь к выстраданному в тяжелых испытаниях достоинству предков, он получал право на продолжение жизни и на устремленность в будущее: «Дай мне время. Дай мне срок».
Начиная снимать «Печки-лавочки», Шукшин долго добивался специального разрешения на закрытый просмотр строго запрещенного тогда фильма «История Аси Клячиной»[217]. Хроникальная стилистика, в которой была сделана картина Кончаловского, как видно, привлекала Шукшина, но он еще не знал, как ей воспользоваться, и в картине «Печки-лавочки» на общее стилевое решение она не повлияла. Зато в «Калине красной» оказалась кстати в сцене у Куделихи, которую снимали скрытой камерой. Взять в фильм не актрису, а простую деревенскую старуху пришлось вынужденно – заболела утвержденная на роль Куделихи Вера Марецкая. Но ничто не смогло бы так отрезвляюще приблизить к Прокудину героику прошлого, как несомненная подлинность, как присутствие в кадре по-настоящему натерпевшейся за жизнь русской крестьянки. Подлинность, разыгранная по нотам (пусть и высокопрофессионально), никогда бы не произвела такой эффект.
Если Кончаловский в «Асе Клячиной» слегка оттенял документальность жанровой сказовой интонацией, чтобы не затмить правду искусства правдой факта, то Шукшин, наоборот, стремился обрушить на Егора документальность как холодный душ. Режиссер искал и именно в документальности нашел для своего героя лекарство, которое подействовало на Егора безотказно, воссоединив его с героическим прошлым.
Конечно, нет оснований сомневаться в искренности тех слов, которые говорил о своем поколении Сергей Бодров – младший: «Нас та война объединяет и примиряет. А победа в Великой Отечественной – это такая общая правда, правда для всех!»[218]
Трудно было бы ожидать от Бодрова чего-то более созвучного позиции классического героя-шестидесятника, например такого, как Сергей из «Заставы Ильича». Среди своих главных исторических ориентиров (помимо революции) тот особо выделял подвиг тех, кто погиб в Великую Отечественную. Но одно дело – общая установка, существующая в общественном сознании как данность, которая почти на автомате была предъявлена актером, что называется, по первому требованию, и совсем другое – сыгранный этим актером радикальный герой, во многом поменявший традиционные установки по отношению к «общей для всех правде», а по сути, и ко всей исторической парадигме, заданной коренными шестидесятниками.
Режиссер Алексей Балабанов
2000
Достаточно вспомнить, как заканчивал «Заставу Ильича» Марлен Хуциев. У Мавзолея Ленина, где чеканили шаг часовые, за кадром звучали словно высеченные в граните слова Сергея: «И как бы иногда нам трудно ни приходилось, я знаю, что ничего дороже у нас нет. Это все наше единственное, возможное, и мы будем верны этому до конца. Я это знаю!»
Данила тоже пытался взаимодействовать с Мавзолеем и его богатым революционным контекстом. Но опыт этого взаимодействия в «Брате 2», особенно щедром на прояснение исторических ориентиров героя, был совсем не таким, как в «Заставе Ильича».
Боевой друг Данилы Илья Сетевой (Кирилл Пирогов) в эфире уже не существующего теперь канала ТВ-6 рассказывал, как после разлуки однополчан впервые увидел Данилу: «Выхожу утром, светает, а он стоит на Мавзолей смотрит».
Рассказ Ильи заставлял и его, и Данилу смущенно, что особенно важно, улыбнуться. Словно один застал другого за чем-то сомнительным. Но именно сомнением – о знании, как у героев Хуциева, говорить не приходится – и определялась дистанция, которая пролегла между Данилой и прямым, безоговорочным наследованием советской героики – этой сакральной основы поколенческой стабильности 1960-х.
Данила, которому решительности и стойкости было не занимать, проявлял в «Брате 2» особенно удивительную для любого неравнодушного шестидесятника робость и в случае, когда до него доносилось «эхо войны». Едва ли можно говорить о том, что в момент истины Багров как должно защитил честь и достоинство героев-победителей, священную «правду для всех».
Начиная свою войну с авторитетным бизнесменом Белкиным (Сергей Маковецкий), с его бандой и их заокеанским мафиозным партнером Меннисом (Гари Хьюстон), друзья-однополчане, Данила и Илья, обращались к торговцу оружием по кличке Фашист (Константин Мурзенко), который встречал их в эсэсовском кителе. Для затравки он приветствовал покупателей нацистским «Хайль, Гитлер!». Затем Фашист угощал друзей «народной фашистской поговоркой»: «Свой своему – поневоле брат».
– А откуда у тебя это? – спросил Данила хозяина подпольного арсенала, расположенного в подвале бывшего ночлежного дома Ярошенко на Хитровке.
– Эхо войны, – меланхолично ответил коллекционер оружия времен Второй мировой от «импортного» и «отечественного» производителей.