Белый парус если и мог пригодиться Даниле, то разве только чтобы в случае ранения порвать его на бинты. Будущее не было для него отделено от настоящего пеленой грез и мечтаний – наоборот, оказывалось жестко связано с настоящим теми конкретными оперативными задачами по ликвидации Чечена или «раскулачиванию» Менниса, которые Данила последовательно и с успехом решал.
Режиссер Алексей Балабанов
1997
Было даже что-то от мягкой иронии по отношению к мечтательным шестидесятникам в том камуфляже, который использовал Данила, отправляясь устранять узурпатора рынка Чечена. Ведь не просто же так, вступая, как умел, в свой первый бой за «нормальную жизнь в нормальной стране»[226], Данила принял для отвода глаз и подозрений облик незадачливого студента: паренька в очках, в беретке и – почти по моде 1960-х – в плаще тренчкот с кокеткой на спине и фальшпогончиками по плечам. В этом демисезонном камуфляже Данила выглядел почти что родным братом гайдаевского Шурика (Александр Демьяненко). А Шурик даже финальный выстрел солью в зад сластолюбивому бюрократу Саахову (Владимир Этуш) произвести, как известно, не мог. В «Кавказской пленнице» (1967) за него это делал явно более искушенный в огнестрельных делах друг – умелый шофер Эдик (Руслан Ахметов).
Чтобы добиться своего, Багров не нуждался ни в каких фальшпогончиках. Впрочем, не были ему нужны и погоны настоящие. Гораздо более уверенно он чувствовал себя в жизни, отбившись от стаи. Только в образе стрелка-одиночки, действуя исключительно на свой страх и риск, он продвигался к намеченным целям, вперед, в будущее, а в конечном счете – и к самому себе как к полноценному, а не подпольному герою.
Данила был творцом своего будущего не в переносном, а в самом прямом, практическом смысле слова, и создавал он это будущее буквально своими руками.
Классические для американских боевиков сцены, где герой, как Рембо из фильма «Первая кровь» (1982), мастерит из подручных средств летальное оружие, не были у Балабанова чисто жанровым заимствованием. Конструируя маленькую бомбу из спичечного коробка и глушитель из пластиковой бутылки в «Брате», а потом в «Брате 2» вытачивая деревянное ложе для обреза, Данила демонстрировал на экране вовсе не знания и умения опытного оружейника, но прежде всего свое понимание будущего. Он всегда работал на конкретный, конечный результат. Не в прекрасном коллективном
В дилогии о Багрове, судя по обилию ставших сегодня классикой образцов протестного русского рока, именно в рок-гармониях Данила черпал для себя вдохновение. Но объем всех корреспондирующих с мужественной, волевой витальностью Данилы песенных строчек не исчерпывался лишь теми, которые звучали непосредственно в кадре. Образ Данилы вырос из совокупности всех тех рок-императивов, которые на подступах к Багрову накапливались на протяжении многих лет. Вырос и перерос их.
Рождение отечественной рок-этики можно отнести к моменту появления давнего хита группы «Машина времени» – «Поворот». Песня была написана Александром Кутиковым и Андреем Макаревичем[227] в 1979 году. «Поворот» долго ротировали на советской радиостанции иновещания Radio Moscow World Service, подогревая тогда еще, правда, не отрыв от футурологии «белого паруса», а всего лишь ожидание новой оттепели, которой и стала перестройка. Хотя были в тексте «Поворота» и такие уже не совсем традиционные для оттепельной унисекс-молодежности строчки, которые предвещали в грядущих поворотах-переломах и нечто вроде мужественной багровской решимости жить: «Если вы еще мужчины… выезжайте за ворота и не бойтесь поворота».
В середине 1980-х создатель группы «Кино» Виктор Цой усилил и, можно сказать, визуализировал маскулинный акцент. Словно выбравшись на эстраду прямо из жаркой кочегарки, где он тогда работал, Цой нередко выступал в расстегнутой на груди рубашке, демонстрируя не столько атлетическую подготовку, сколько гладиаторскую готовность к бою.
Цой пел о том, что ждет за поворотом, – о переменах: «Мы ждем перемен» (1986). Как и Макаревич[228], который в песне «Поворот» не скрывал, что «всех пугают перемены», Цой тоже честно признавался в том, что «страшно что-то менять». Но жажда перемен, которых требовали «наши глаза», «наши сердца» и «пульсация вен», была уже настолько сильнее страха, что переход в наступление, казалось, не заставит себя ждать. Песня «Дальше действовать будем мы!» была написана в том же году, что и песня об ожидании перемен.
Кемерово, 1988
Фото: Александр Блотницкий // Photoxpress
Кто когда-то мог, но по разным причинам так и не сумел повернуть, найти новую дорогу, решительно отстранялись Цоем от дальнейшего движения.