Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники полностью

Жажда боя была для рок-героев 1980-х, как и для классических шестидесятников, фигурой речи и в этом качестве восходила к упоительному безобидному, а вовсе не кровожадному флибустьерскому максимализму, который еще в 1937 году в песне «Бригантина поднимает паруса» восславил Павел Коган (автор музыки Георгий Лепский). Не случайно массовое признание «Бригантина» получила именно в 1960-е, в очередной раз подтвердив удивительную способность Когана предвидеть будущее и жизнь «мальчиков иных веков».

В годы жесточайших репрессий, накануне истребительной войны, унесшей его жизнь, Коган фактически смоделировал тип оттепельной активности, которая как раз и соединила, казалось бы, несоединимое: презрение к «грошовому уюту», нетерпеливое желание обветренного, «как скалы», капитана поскорее, «не дождавшись нас», выйти в море; призывно вьющийся «по ветру веселый Роджер»; общий ажиотаж «людей Флинта», поднимающих бокалы «золотого терпкого вина» и дружно поющих свою песенку, – но также и невозможность произвести, совершить намеченное действие. Как бесконечный повтор на заигранной пластинке, звучала у Когана в припеве ключевая фраза-заклинание:

В главном поздний, решившийся на бой Виктор Цой, по сути, ничем не отличался от раннего, едва возмечтавшего о «новом повороте» Андрея Макаревича[235]: и для того и для другого событием был не сам поворот, а подготовка к нему – сакральный момент, когда я в содружестве с другими, охваченными, как и «люди Флинта», объединяющим всех порывом, поют перед тем, как «выйти в море», свою задорную, бодрящую песенку. А как эта песенка называется: «Поворот» (1979), «Группа крови» (1988) или «Бригантина» (1937) – не так уж и важно. Важен лишь принцип всеобщности, рождающий унисон времен.

«Флибустьерство» Когана звучит фактически в одной тональности с радостным коллективизмом Вознесенского, собравшегося в 1957 году идти с друзьями в кино после пожара в Архитектурном: «мы дипломники». С тем же задором, как будто время совсем не изменилось, погружались в нирвану «общего дела» и звезды русского рока: «Наш смех» (Цой), «Мы дали слово» (Макаревич[236]), «Дальше действовать будем мы» (Цой).

«Дальше действовать буду я» – приблизительно так можно сформулировать девиз, который Данила Багров сразу же противопоставил пламенеющему мы. Он уже не был ни барабанщиком, ни трубачом, ни дворовым заводилой, ни «обветренным, как скалы» капитаном, собирающим в опасный поход команду пиратов. Свою войну он вел в одиночку, словно компенсируя единоличным боевым прорывом вечно застревавший в подготовительном периоде коллективный боевой порыв. В том бескрылом историческом цейтноте, в котором оказался Данила, у него, как принято говорить, не было иного выбора.

Для Багрова полную никчемность коллективного действия лучше всего выразил его более словоохотливый и щедрый на меткие высказывания брат Виктор. В очередной раз посылая младшего брата вместо себя на выполнение задания, связанного со смертельным риском, Виктор говорил: «Там двое парней. Они все растолкуют. У них мозгов нет. Ну ты уж сам там посмотри, как и что».

Конечно, такой похожий на поддавки расклад сопутствовал Даниле не всегда. Скажем, фронтового друга Данилы Илью Сетевого, который оцифровывал неразобранные архивы бывшего Музея Ленина, едва ли можно было назвать безмозглым. Именно Илья четко и быстро решал в «Брате 2» все вопросы, связанные с логистикой и боевым обеспечением: оружие, загранпаспорта, авиабилеты, карты, прочая информационная поддержка и, главное, разработка детального оперативного плана. Место встречи отправившихся в Америку порознь братьев Багровых Илья заранее определил в Чикаго с завидной четкостью: на скамейке около четвертого моста от озера Мичиган.

Но не случайно после того, как Данила уехал в Америку и вышел на линию прямого соприкосновения с главным противником – Меннисом, – об Илье Сетевом в фильме больше не упоминалось. Он исчез из виду, как чисто служебная, отработавшая свое драматургическая ступень.

В сущности, от брата Виктора, приехавшего в Америку помогать Даниле, толку в бою тоже было немного. Отношения Данилы с Виктором явно не работали на образ боевого братства. Со всеми своими эскападами-закидонами Виктор был на войне не столько подмогой, сколько неизбежным для Данилы обременением, долговым обязательством по поддержанию жизни в уже никчемной и вышедшей в тираж генерации «старших братьев».