В 1965 году пользовалась популярностью песня Оскара Фельцмана на слова Михаила Танича и Игоря Шаферана «Белый свет». Героиня, от имени которой пела эту песню Эдита Пьеха, многократно повторяла фразу: «Я могла бы побежать за поворот». Но сделать это героине не давала гордость. Приходилось рассчитывать только на то, что, услышав песню, возлюбленный, на котором для нее «сошелся клином белый свет», вернется сам: «Однажды ты услышишь и придешь».
В песне пелось исключительно о любви, но, как это очень часто бывало в 1960-е, любовь служила еще и метафорой общих представлений о жизни – являлась образом незаконченности, неполноты действия, которые заставляли подвисать в неопределенности, в ожидании: будущему надо было услышать зов настоящего и прийти,
У Цоя все более жестко. Всем, кто за поворот не побежал, не поехал и даже не заглянул, предстояло посторониться:
Ближе к концу 1980-х прояснился и характер дальнейшего действия: впервые и с полной определенностью из уст Цоя прозвучало слово «война». В песне 1988 года, которая так и называлась «Война», воевали пока еще не люди, а земля и небо. В одном из интервью Цой уточнил, что война в данном случае – «это абстракция». Но неопределенно-личные местоимения свидетельствовали, что от абстракции было не так уж далеко до прямого столкновения между людьми: «…кто-то станет стеной, а кто-то плечом, под которым дрогнет стена».
Цой вместе со своим лирическим героем рванул далеко за флажки. И который раз трагически подтвердились слова Пастернака: «Строчки с кровью – убивают». В 1990 году в возрасте 28 лет Цой погиб в автокатастрофе, врезавшись в автобус. Свой крутой поворот он не прошел, хотя все-таки попытался пройти. Восьмидесятник, он решительно избавился от одежд, «сшитых вами для нас», и был в этом гораздо более настойчив, чем, скажем, семидесятник Макаревич[229] (род. 1953), который в песне «Герои вчерашних дней» (1989) тоже задиристо открестился от поколения, поверившего в «вечную весну»:
Но если Цой всем своим сценическим обликом – будь то аскеза черного облачения или дерзкий «топлес»-стайл – обозначал отрыв от оттепельной эйфории гавайских рубашек, Макаревич[230], даже появляясь на сцене в камуфляжной жилетке-разгрузке и высоких берцах, был больше похож на безобидного длинноволосого шалопая-школьника конца 1960-х, поджидающего с гитарой у метро товарищей по турпоходу.
Не прошло и десяти лет, как тот маленький зазор со «вчерашним днем», который в 1989 году еще ощущался Макаревичем[231] как значительный, вообще перестал для него существовать. В песне «Однажды мир прогнется под нас» (1997), называя себя «трехсотлетним» («я выполз из тьмы»), Макаревич[232] фактически уже не делал различия между собой и «героями вчерашних дней» – теми, кто безуспешно пробовал мир на прочность: «Мир оказался прочней».
В отрыве от контекста главные, ударные строчки знаменитой песни: «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, // Пусть лучше он прогнется под нас. // Однажды он прогнется под нас», – могли показаться даже боевито-агрессивными. Но о какой агрессии могла идти речь, если унылыми спутниками наступления были «раздолбанный бас» и джинса, которая «давно затерта до дыр». Горькое несбыточное «однажды» в припеве было плоть от плоти тех самых оттепельных благих пожеланий и прогнозов, которые реальностью так и не стали.
Цой, в отличие от Макаревича[233], свою воинственную решимость до дыр не затер. Но ведь и он, объявив в звездный час войну «между землей и небом», пел в том же 1988 году неназванной Пенелопе: «Я хотел бы остаться с тобой» (песня «Группа крови»). И в этой же песне он просил: «Пожелай мне удачи в бою», – но бой у Цоя был больше похож на бой мечты, а боец – на великодушного миротворца: «Я не хочу победы любой ценой», «Я никому не хочу ставить ногу на грудь». Если верить фронтовику Булату Окуджаве, то правда большой войны была несколько иной: «Мы за ценой не постоим». Ни о какой реальной безжалостной боевой перспективе речь у Цоя никогда не шла, и кровь если у него где-то и проступала, то только «группа крови на рукаве».
В самых яростных и воинственных песнях русский рок был уже почти готов к атаке, но все-таки никогда не нажимал на курок на самом деле. Даже приближаясь вплотную к линии огня, рок-герои никогда не выходили на нее непосредственно[234].