Если формально, то в «Брате» свою одинокую войну за жизнь Багров вроде бы выиграл. Хотя бы потому, что во всех безнадежных переделках-перестрелках остался жив. Но чрезвычайно знаменательно в фильме то, что за жизнь Данила расплатился своей музыкой.
Выстрелив в героя, подосланный бандитами киллер попадал точно в заветный багровский плеер, из которого через наушники, словно сама жизнь, и вливались в Данилу песни Бутусова. С этого критического момента до самого финала никакой внутрикадровой музыки в картине не было. А та, что все-таки пробивалась напоследок из магнитолы в трейлере, уносившем Данилу из Питера в Москву, звучала в эфире уже как бы сама по себе, отдельно от героя. Она уже не была музыкой, исходящей из его плеера. Да и песня Бутусова на стихи Кормильцева «Люди на холме» (1997) про «одуванчиковое солнце» и землю-холм, у которого «нет вершины», – не про Данилу, для того и вступившего на тропу войны, чтобы взять в жизни командную высоту.
Откликнувшись в начале пути на зов песни «Крылья», Данила так и не сумел вырастить их на месте «свежих шрамов». Хуже того, в пути, в перестрелках он лишился и само́й путеводной музыки, вдохновившей его на бой.
Шестидесятники, при всей их радостной опрокинутости в жизнь, при всей их «горизонтальности», пожалуй, всегда хоть чуть-чуть да ощущали себя окрыленными. Они были стойкими солдатами мечты о будущем, которые и в песнях, и в стихах воспевали отрыв от будничной рутины. Что же касается Данилы, он, уставший от лирики-риторики, взялся за оружие, чтобы поставить хорошо утрамбованную годами жизненную горизонталь на дыбы. Эта безоглядная бесстрашная решимость и сделала Данилу героем. Но беда состояла в том, что вздыбленность жизни сама по себе не привела его к окрыленности. Горизонталь, возомнившая себя вертикалью, никаких значительных перспектив уже не сулила. Наоборот, лишенная в вертикальной стойке привычной твердости, она могла только, как лавина, обрушиться всей своей тяжестью на тех, кто возмечтал взлететь, «не развернув крыла», – вопреки притяжению жизни, вопреки ее «разным случаям».
Окончательный итог подвигам Данилы подвел у Балабанова мудрый Гофман-Немец, который в бескрылые времена предпочел (как впоследствии, после гибели в Кармадоне Сергея Бодрова, и сам Балабанов) не
Гофман поселился поближе к смерти – на Смоленском лютеранском кладбище в Питере, где нашел себя, охраняя былое: «Родина. Здесь предки мои лежат».
При первой же встрече с Данилой, когда на рынке тот защитил Немца от рэкета, философ-отшельник поведал герою, собиравшемуся скрутить жизнь в бараний рог, то, что знал про город. В представлении Немца город был скорее образом цивилизации в целом, чем обычной страшилкой, придуманной почвенниками: «Город – страшная сила. А чем больше город, тем он сильнее. Он засасывает, только сильный может выкарабкаться. Да и то…»
Именно с этим скептическим «да и то…» участь Данилы в фильме «Брат» как раз и оказалась повязана. В последнем разговоре с Гофманом Данила, конечно, пытался поиграть мускулами и предстать победителем, покорителем города: «Вот ты говорил: город – сила. А здесь слабые все». Но Немец, на протяжении всей картины проявлявший по отношению к богатырской силе и непобедимости Багрова плохо скрываемое недоверие, рассудил иначе: «Город – это злая сила. Сильный приезжает. Становится слабым. Город забирает силу. Вот и ты пропал».
В ответ – в качестве неопровержимого материального подтверждения своей победы – Данила протягивал Немцу скатку долларов, добытых в борьбе за жизнь: «Возьми. Здесь много. Поживешь». Но Немец деньги, бескрылый долларовый эквивалент жизни, принять отказался: «Что русскому хорошо, немцу – смерть», – отшутился он, утирая нос замусоленным платком, и посмотрел в сторону.
Потеряв с Немцем контакт, Данила тоже отвел взгляд. И трудно было сказать – увидели герои или нет тот старый грузовой трамвай, в котором впервые встретились Данила и Света. На общем плане он катился по площади мимо потерянно сидевших на скамейке героев и уходил за поворот. Прежде всего этот трамвай печально напоминал о главном романтическом увлечении Багрова, которое ни к чему хорошему не привело. Но как представитель заслуженного «трамвайного жанра» – пусть запоздалый, пусть уже изувеченный прагматикой, перевозкой грузов – этот диковинный транспортный объект-мутант все же отсылал и ко всем тем когда-то заполненным людьми пассажирским трамваям, которые со времен «Заставы Ильича» неизменно сопровождали эпоху новых начал, новых надежд и ожидание общего светлого будущего, как пел Бутусов: «У нас было время». С этим символическим трамваем – увидел он его или нет – Даниле было явно не по пути. Трамвай уехал, а Данила остался сидеть как сидел. «Ладно, Немец, прощай!» – угрюмо сказал Данила своему потиравшему замерзшие руки соседу. Сказал и будто бы навсегда запечатал этим «прощай» свою героическую историю.