Если же попытаться охарактеризовать технологию загробных туров по существу, изобретенная Ренатой Литвиновой для демонического профессора практика больше всего была похожа на
Суицидальный мотив вообще был в фильме доминирующим, и именно он подводил действие к кульминации – к путешествию Фаины под руководством профессора в мир иной.
Правда, что-то по ту сторону магического зеркала пошло у Фаины не так, и профессор не смог, как собирался, «отбить» ее обратно. В загробном мире героине пришлось прыгнуть с какой-то сказочной каменной башни в темноту ночи, населенную беспокойно летающими и каркающими воронами: «Прыгай. Ты должна прыгнуть. О небо еще никто не разбивался», – провоцировал Фаину искусительный женский голос.
Режиссер Рената Литвинова
2004
Разбилась Фаина о небо или нет – на этот вопрос прямого ответа в фильме не было. Но в финале она, видимо уже с того света, читала за кадром запись в протоколе, который, как добросовестный следователь, вела и после смерти: «Тело мое было найдено в пять утра <…> При мне нашли папку с протоколом. На одной странице было нарисовано лицо, а на другой – вопрос о смысле моей жизни. А вся оставшаяся страница была исписана ответом. Это было только одно слово – любовь. Всё».
Понять наконец сокровенный смысл существования, «как просила мама», Фаина смогла, лишь расставшись с жизнью, которая, по словам профессора, сама по себе «ничего не значит». Именно в небытии Фаина открыла для себя способность любить, которая была ей неведома в реальности: «Я никогда никого не любила». И лучшим свидетелем сокровенных постижений героини было ее сердце: «бедное, влюбленное, дрожащее». Вырвав его из груди, Фаина, одетая в белое платьице с цветами и розовое приталенное пальто, держала кусок окровавленной плоти на ладони.
Режиссер Рената Литвинова
2004
Сердце, «бедное, влюбленное, дрожащее».
Послание из царства мертвых
Обнаженное сердце было как бы посланием из царства мертвых, призванным преобразить зашедшую в тупик жизнь по законам загадочных энергий небытия, а значит, и вернуть миру любовь! Но не как смысл жизни, а уже как смысл смерти.
Дремучий ельник, как видно во все времена обреченный быть образом смерти, мрачно щетинился сухими ветками и в фильме Литвиновой. По этому колючему лесу блуждали все ее загробные персонажи. В нем находила для себя умиротворение и Фаина. Но в рамках некроэстетики, которую с таким щегольским нажимом предъявляла Литвинова, хтонический лес был не последним пристанищем героев, а скорее той «первичной сценой», которая словно заново запускала действие. И в конце картины под аккомпанемент песни Земфиры «Любовь как случайная смерть» уже появлявшиеся в фильме и совсем неизвестные персонажи в лишенном живых красок, черно-белом мире на разные голоса повторяли: «Смысл есть – любовь. Любовь. Любовь. Любовь. Любовь…»
Литвинова сделала, кажется, все и даже больше, чтобы ее декоративно-постановочное рвение воспринималось именно как влечение к смерти, а не просто какие-нибудь беспечные оформительские утехи в духе раннего Хамдамова.
Пафос смерти у Литвиновой зашкаливал. Ее авторское послание временами даже можно было принять за изощренную пародию на пробудившиеся на рубеже веков некроамбиции отечественного кино. К примеру, все передвижения по городу гения смерти – профессора – осуществлялись исключительно на черном представительском «мерседесе», что явно снижало уровень эзотерики, делая профессора похожим то ли на олигарха с причудами, то ли на банального бандита из лихих девяностых.
Но все же было в фильме Литвиновой и нечто такое, что в ее гламурной системе координат косвенно указывало на бескомпромиссную некроориентацию автора и желание воспеть смерть на развалинах жизни. Только отправляясь на тот свет, Фаина из облаченной во все серое «серой мышки» без макияжа, в блеклой косыночке и с затертым старомодным портфелем провинциальной училки (если, конечно, Литвинову вообще можно представить в роли «серой мышки») превращалась в настоящую
Стать самой собой – иконой стиля – у героини Литвиновой получилось лишь в загробном мире, где она и открыла для себя заветный смысл – любовь.
Если бы творческие пути Ренаты Литвиновой и Рустама Хамдамова в XXI веке не пересеклись сами собой, это пересечение можно было бы представить чисто гипотетически.