После этих слов Фрейлина со слезами на глазах покидала дворец и, встав, как в детстве, на лыжи, удалялась в глубь кадра по заснеженной липовой аллее, направляясь, быть может, в тот самый рай, который «был у нас в детстве». Рай, в котором правит не смерть, а бессмертие.
Жизнелюбие, еще что-то значившее для тех, кто отогрелся в оттепель, в XXI веке уже никак не обременяло художников, открывшихся в отношениях с миром торжеству смерти как единственно возможному стратегическому выбору.
Жизнь в кино стала уступать дорогу смерти, и не только там, где жизнь сама все чаще с готовностью коченела, превращаясь в более или менее гламурный выставочно-подиумный экспонат. Загробным холодом потянуло и от, казалось бы, насыщенного жизнью документального материала.
Возможно, одним из самых значительных в художественном отношении открытий на пути вовлечения документального кино в гибельный нарратив была «Блокада» Сергея Лозницы, созданная в 2005 году на Санкт-Петербургской студии документальных фильмов. Картина Лозницы, смонтированная из хроники, отснятой в блокадном Ленинграде оставшимися в городе операторами «Лендока» (так называли студию), органично вписалась в кинематографическую некротрадицию, которая постепенно стала визитной карточкой питерского пессимизма (города на Неве – «города на костях»). Она имела свои корни не только на «Ленфильме», но и на «Лендоке».
В застойные времена именно там был сделан «Салют» (1984) Александра Сокурова. Народ, нестройными рядами покидавший первомайское гулянье, был запечатлен так, как будто возвращался с похорон. Картина увидела свет только в 1987 году под названием «Жертва вечерняя».
Еще раньше, в 1979 году, снял картину «Наша мама – герой» Николай Обухович. Она пролежала на полке десять лет.
Финал фильма показывал знатную ивановскую ткачиху Валентину Голубеву в тот момент, когда она, полуживая, обессилевшая от сверхплановых нагрузок, возвращалась с фабрики домой, и у нее не было сил даже на то, чтобы заплакать от усталости. Она лишь терла косынкой сухие глаза, утратив всякую способность жить той жизнью, в которой была всесоюзной героиней с доски почета. У нее и дома не прекращался в ушах адский перестук работающих без передышки камвольных станков.
Режиссер Сергей Лозница
2005
В «Блокаде» и у Лозницы именно звук создавал тот трагический контрапункт, который впечатлял, быть может, даже больше, чем страшные кадры, снятые на улицах города, где лежали окоченевшие бесхозные трупы, а мимо, не оборачиваясь, шли еще живые люди и везли, кто на санках, кто на подводе, своих мертвецов, чтобы похоронить их в общих могилах.
Не синхроны – не скрип погребальных санок на морозе, не плеск воды, добытой из-подо льда, – воссоздавали угнетающую атмосферу убывания жизни, но как бы издалека доносящиеся нечленораздельные обрывки фраз, слов, которые, утратив свой речевой смысл, были глухим аккомпанементом человеческого умирания.
«Блокаду» Лозница заканчивал не праздничным салютом, не просветлевшими лицами людей, выживших в страшных испытаниях (хотя эти кадры тоже были в его фильме), но сценой публичной казни на виселице в январе 1946 года немецких военных преступников, на которую собралась посмотреть огромная толпа. Прорыв блокады и даже окончание войны словно не избавляли людей от смерти, которая и после Победы не выпускала никого из своих тисков.
«Я решил выстроить фильм по вектору умаления жизни и усиления смерти», – сказал Лозница про «Блокаду» в феврале 2006 года. Эта установка на тотальное недоверие к жизни более или менее настойчиво давала о себе знать и в таких его ранних документальных работах, как «Пейзаж» (2003), «Фабрика» (2004). Но после «Блокады» ощущение окончательной подмены жизни смертью стало фактически определяющим и в документальных картинах Лозницы – «Процесс» (2018), «Бабий Яр. Контекст» (2021), «Естественная история разрушения» (2022), и в игровых – «Счастье мое» (2010), «В тумане» (2012), «Кроткая» (2017).
В фильме «Счастье мое» (2010) – игровом дебюте Лозницы – есть эпизодический герой, поименованный как Офицер с гробом (Тимофей Трибунцев). Этот герой вместе со своим напарником-водителем (Павел Чукреев) вез на УАЗе куда-то в глубинку «груз 200». Осатанев от бесполезных поисков родственников погибшего, водитель спрашивал офицера: «Если, пока пацан там землю жрал, кровь проливал, здесь все повымерли, тогда что?» – «Отвечать-то мне придется, – угрюмо говорил офицер и просил остановить машину, – умыться бы не мешало».
Во время короткой остановки в заснеженном еловом лесу измученный поисками лейтенант вдруг видел на высоком суку повешенного. С воплем: «Висяк!» – офицер бежал через глубокий снег обратно к машине. И хотя менее подверженный галлюцинациям прагматичный водитель не обнаружил никакого повешенного, сумрачный образ леса, в котором, подобно зловещему елочному украшению, висит труп, так и оставался в фильме Лозницы едва ли не главной маркировкой всего изображенного на экране бытия-небытия.
Режиссер Сергей Лозница
2010