Напористое желание просто жить, просто открываться миру – мелькнувшему в толпе знакомому лицу – не предполагало никакой определенной идеологической ориентации. И образ «нормального летнего дождя» вбирал в себя коммунизм скорее по умолчанию, как код, неизбежно доминирующий в данных исторических и идеологических условиях.
Не случайно появившийся после очерка Рассадина всего лишь через год баталовский интеллектуал, физик-ядерщик Гусев, в диалоге с другим высокоинтеллектуальным физиком-ядерщиком, Куликовым, вспоминал про коммунизм с некоторой долей смущения и как бы по остаточному принципу: «…наконец, коммунизм». Кажется, в привязанностях шестидесятников и не было ничего более подходящего, чем эти самые революционные ценности, для того чтобы в них как раз и усомниться, а то и вовсе навсегда с ними расстаться при первых же
Именно шестидесятники участвовали в создании такого важнейшего документа, приближающего коммунизм, как «Моральный кодекс строителя коммунизма». Но не случайно же написан он был «после крепкой вечерней пьянки»[60]. Участник того похмельного мозгового штурма, шестидесятник Федор Бурлацкий (1927–2014), представлял на закрытых идеологических бдениях если не все поколение, то по крайней мере тех, кто в своем движении «от звезды до звезды»[61] счел возможным посотрудничать и с властью. О мере серьезности авторов кодекса вроде бы свидетельствовало то, что было решено «исходить не только из коммунистических постулатов, но и также из заповедей Моисея, Христа…»[62]. Однако очень трудно представить глубокую веру в «священное писание», которое придумано с бодуна.
В его создании приняли участие и шестидесятники
Память о поколении убежденных в своей правоте отцов-героев, у которых «не было выбора», возжигала в шестидесятниках не веру в коммунизм, а огонь бескомпромиссной витальности и ту удивительную самодостаточную энергию, которая вообще плохо укладывалась в устойчивые идеологемы. Ее было очень трудно увязать даже с каким-то вроде бы отвечающим оттепельным идеалам конкретным профессиональным занятием – будь то ядерная физика, медицина, геология или романтика промышленного рыболовства, как в фильме Александра Зархи «Мой младший брат» (1962) по повести Василия Аксёнова «Звездный билет». Этот билет на то и был «звездным», что символизировал нечто большее, чем самое увлекательное и дерзкое трудоустройство.
Гораздо более очевидная, чем преданность шестидесятников коммунизму, преданность физика Гусева мирному атому тоже была скорее метафорой бешеной энергии героя. Влюбленная в него Лёля восхищалась этой энергией вовсе не потому, что Гусев неукротимо продвигался к открытию управляемой термоядерной реакции. Чувствительное женское сердце не могло остаться равнодушным к самой страстной увлеченности делом, к эмоциональному порыву героя.
А порыв?.. Порыв был хорош сам по себе и не вписывался ни в фундаментальную политику, ни в официальную идеологию, ни в размеренную профессиональную практику. Стартовому жизненному напряжению, которое привлекало в шестидесятниках, была чужда любая регламентация. В самом названии эпохи – «оттепель», придуманном Ильей Эренбургом (его повесть «Оттепель» вышла в 1954 году), – отразилось пленительное, захватывающее воодушевление, которому устойчивые
Эпоха получила свое название с легкой руки Ильи Эренбурга
…В начале своего выступления Мариэтта Чудакова очень точно определила настрой шестидесятников как «радостный оптимистичный молодой порыв». Но попытка обременить порыв и задор «общими ценностями» – тяжеловесным идеологическим багажом – только и могла, что лишить жизнь ее исходного обаяния – страстной непосредственности в отношениях с миром.
Философ Валерий Подорога в своей книге «Топология страсти»[63], рассуждая об одном из самых влиятельных отечественных мыслителей-шестидесятников – своем преподавателе Мерабе Мамардашвили, выбрал, возможно, наиболее органичный подход к поколению оттепели.
Особое внимание автора сосредоточено на умении и расположенности Мамардашвили «открывать слушателю опыт непосредственного рождения мысли»[64]. Именно в страстной голосовой обращенности к слушателям-студентам, в сиюминутной распростертости мысли в мир, в жизнь усматривал Подорога главное достоинство своего героя в амплуа лектора. По пути звучащего слова шла и поэзия шестидесятников, покоривших, как это показано в «Заставе Ильича», аудиторию Политехнического музея. По оценке Подороги, поэты оттепельной генерации так же «мыслили речью».