Бесконечным занудством выглядело в «Заставе Ильича» выяснение отношений между крановщиком Славкой и его замученной бытом женой Люсей (Татьяна Богданова). «Я не для себя, для семьи работаю», – огрызался Славка. «Что ж нам, каждый день теперь “спасибо” говорить?» – парировала жена. Мало, по сути, отличались от разборок в семье крановщика и анекдотичные речитативы зануды-призывника Сашки Шаталова (Евгений Стеблов) из фильма «Я шагаю по Москве»: «Светик, а почему у тебя такой голос нерадостный? Ты меня любишь? Что да? Да – да? Или да – нет?»
Сашка запомнился зрителям не меньше, чем сыгранный Михалковым главный герой Колька, но, по Шпаликову, отношения, омраченные какой-либо заданностью, всегда лишь оттеняли безупречную подлинность даже такого мимолетного контакта, как у того же михалковского Кольки в финале картины со строгой дежурной по станции метро (Алевтина Румянцева): «Молодой человек, ты чего кричишь?» – «Я пою…» – «Спой еще».
Режиссер Георгий Данелия
1963
Заведенный порядок и живая жизнь идут навстречу друг другу
Явно отдельные друг от друга заведенный порядок и живая жизнь в сценариях Шпаликова в общем-то могли и пересечься, и даже пойти навстречу друг другу – как действующая по правилам дежурная в метро и легко шагающий по Москве Колька. Но такое сближение, собственно, и подтверждало непрочность регламента – его безропотную готовность сдаться на милость непредсказуемости. Оно удостоверяло подвижность границ в той жизни, которую открывали для себя шестидесятники.
Эту жизнь очень трудно было опознать с помощью устойчивых понятийных схем. Сегодня, если обратиться к фильму Иосифа Хейфица по сценарию Юрия Германа «День счастья» (1963), особенно ясно видно, что оттепельная реальность противилась обузданию какой-либо систематизацией.
По многим приметам картина «День счастья», хотя она и не входит в золотой фонд кинематографа 1960-х, тоже свидетельствовала о «топологии страсти». Ее завязка была прилежно смоделирована по общепринятому образцу мимолетных транспортных знакомств. У Шпаликова они были важнейшим условием настоящей жизни, – от сценария «Заставы Ильича» до его собственной режиссерской работы «Долгая счастливая жизнь», где вся история отношений главных героев – Лены (Инна Гулая) и Виктора (Кирилл Лавров) – начиналась со случайной встречи в автобусе: «Ты кто такой? Откуда ты взялся?» – спрашивала Лена Виктора.
Режиссер Иосиф Хейфиц
1963
В «Дне счастья» были, конечно, и кое-какие отклонения от базовой модели, заметные уже в тот момент, когда герои встречались впервые. Но эти отклонения еще не влияли на очевидную спонтанность действия. Неважно, что поначалу не героиня Александра (Тамара Сёмина), а герой Александр (Алексей Баталов) читал в троллейбусе книжку. Зато непременным оставалось участие героини в ритуале обилечивания пассажиров, удаленных в транспортной давке от кондуктора: Александра радушно передавала мелочь за билет от одного пассажира другому.
Но были в режиссерской трактовке этой сцены и существенные отличия от той хроникальной стилистики, которая доминировала, скажем, в «Заставе Ильича» у Хуциева. У Хейфица Александр впервые замечал Александру как бы через треугольную рамку чьей-то согнутой в локте руки. А затем изящная шея и прилежно заколотые на затылке «ракушкой» блестевшие на свету волосы Александры то попадали в его поле зрения, то исчезали. Пассажиры перекрывали обзор всякой своей всячиной: книгами, тетрадями, авоськами то с яйцами, то с арбузом.
Живая непосредственность момента была у Хейфица слушком уж зарежиссированной и теряла свою живость в череде хорошо организованных постановочных решений. Спонтанность была какой-то не спонтанной, а преднамеренной, хорошо, но предсказуемо разыгранной по стандартам эпохи. Еще более предопределенным действие становилось в следующем эпизоде, когда во время совместной прогулки героев по Ленинграду выяснялось, что они безусловно предназначены друг для друга, поскольку у них не только имена, но и отчества одинаковые: Александр Николаевич и Александра Николаевна.
Режиссер Иосиф Хейфиц
1963
В отличие от прирожденных шестидесятников, принадлежавшие поколению отцов режиссер Иосиф Хейфиц и писатель Юрий Герман не столько выражали новое для них время, сколько пытались его догнать, на самом деле не умея полностью ему соответствовать.
Неполнота их художественного соответствия времени как раз в том и состояла, что к непосредственности и незаданности авторы подошли с привычными для них мерками устойчивости и определенности. И не то чтобы они пытались злонамеренно обуздать распорядком спонтанное существование – скорее всего, они просто не смогли удержаться от наведения «большевистского» порядка там, где торжествовали случайность и непредсказуемость.