Федор (Валентин Зубков) – муж Александры – был увлеченным своей работой геологом, окруженным шумной компанией коллег-единомышленников. Поначалу выбор героини между законным супругом и случайно повстречавшимся ей героическим врачом скорой помощи Александром даже не выглядел очевидным. Но, не желая расставаться с женой, Федор давал слабину, не ехал в экспедицию, оставался дома и предлагал зафиксировать то, что зафиксировать невозможно. «Давай устроим день счастья. <…> Бывает же, например, день птицы. Почему не может быть день личного счастья? Чем я хуже журавля?» – говорил Федор Александре, явно сомневавшейся в правильности его решения.
В этой коллизии именно попытка супруга обуздать счастье Днем счастья, а живую жизнь – формальным регламентом лишала его возможности «лететь журавлем» и быть настоящим героем. Не случайно в результате его каприза погибли люди – оставшиеся без руководителя молодые геологи Миша и Гриша.
Федор оказывался в «Дне счастья» слабым звеном, в отличие от Александра и особенно от Александры, которая под конец фильма становилась главным инициатором активного жизненного поиска. Она уезжала учительствовать в глубинку и предлагала Александру не встречаться до тех пор, «пока я не стану, какой я была, какая я есть, какой я должна быть».
Но в логике устойчивых понятий всякий сбой программы и отклонение от единственно возможного верного курса – не более чем повод лишний раз доказать верность этого курса и наставить на путь истинный того, кто с него сбился. Геолог Федор, кажется, только затем и ошибся, чтобы авторы помогли ему исправиться. С помощью проверенных методов принудительной драматургии (не можешь – научим, не хочешь – заставим) Федор в конце концов возвращался к исполнению своего профессионального, а главное, исторического долга: вновь шел «по зову сердца» в «тревожную даль»[75].
Чреватое нравственной деградацией отступничество Федора: его левые подработки в радиомастерской, выпивка, оскорбления в адрес жены – все это неизбежно вело героя к раскаянию и к тому, что он опять надевал рюкзак, брал в руки охотничье ружье, запирал квартиру и, тяжело вздохнув о прошлом, отправлялся с надеждой навстречу новым испытаниям непредсказуемой геологоразведки.
Но в итоге даже в ошибке Федора, в его неожиданно возникшем желании остановить прекрасное мгновение и объявить День счастья было, наверное, больше непосредственности и страстного порыва, чем в планомерном авторском исправлении этой ошибки и, главное, – в полученном результате «исправительных работ». Это была парадоксальная попытка канонизировать непредсказуемое и превратить спонтанность в образец для подражания.
Прямое соприкосновение с современностью и чужой по духу эпохой тяжело далось Хейфицу не только в «Дне счастья», но и в его уже почти забытой сегодня картине «Горизонт» (1961), посвященной целинникам. В этих работах было гораздо больше исторического рецидива абсолютно другого поколенческого сознания, чем понимания новых реалий, новых горизонтов.
Намного легче Хейфицу было добиться совпадения с историческим моментом при помощи, казалось бы, весьма удаленного от эпохи оттепели чеховского материала и подсказанных Чеховым образных универсалий.
В своей прославленной экранизации «Дама с собачкой» (1960), рассказывая о глубоком чувстве, родившемся из мимолетной ялтинской встречи Гурова (Алексей Баталов) с Анной Сергеевной (Ия Саввина), и о высокой нравственности этого
Динамично снятые оператором Генрихом Маранджяном городские сцены, наполненные живой жизнью, оказались в «Дне счастья» лишь фоном действия, содержательно отлученным от общей ортодоксальности авторского взгляда. И если в начале стихию городских улиц с их непременным «нормальным дождем («Сейчас пойдет дождик», – говорил Александр) еще можно было принять за камертон сюжета, то под конец людское брожение окончательно уступило первенство назиданиям мелодрамы. Встречи Александра с