Именно трудную героику будней утверждала ближе к концу картины и «земная любовь» Никитина, повариха Люда (Ирина Купченко). «Жить – это большее мужество, чем умереть», – говорила она младшему брату Сергея (Владимир Конкин), еще пребывавшему в плену сугубо праздничного, торжественного мироощущения и косо поглядывавшему (почти как табаковский Олег Савин) на прозу бытового обустройства, в которое погрузился старший брат.
Будни у Кончаловского не поглощали торжество жизни, как у Шпаликова, но лишь приумножали его. Торжество жизни являлось в «Романсе» как бы независимым от случившегося исторического перелома, от теснящей жизнь будничной мертвечины.
Вопрос в фильме Кончаловского был только в том, чтобы скрыть в торжестве жизни все большие и маленькие ее противоречия, связав их по преимуществу с личной драматической эволюцией героя, а жизни в целом оставив право на невозмутимую эпическую торжественность и
Наверное, такой способ восприятия или даже приятия действительности мог бы стать вполне органичным и даже закономерным для Кончаловского, если бы он, поначалу закрывавшийся классикой от драмы истории, сделал затем следующий шаг в сторону еще более обобщающего реальность взгляда (скажем, в духе гегелевского «все действительное разумно»). Но «Романс о влюбленных» вовсе не был отрешенной от злободневной повестки историей любви. Действие фильма было откровенно вписано в эпоху «развитого социализма», к которой автор «Романса» и попытался
Кончаловский сделал в «Романсе о влюбленных» достаточно для того, чтобы реальность, пыжившаяся своим выстраданным в послевоенные годы относительным благополучием, была представлена на экране как социальное достижение, которым можно гордиться: тут и отечественный как бы модный спортивный мотоцикл, на котором ездит герой, и его как бы отечественные джинсы, и лучшая в мире советская боевая техника, и квартира со всеми удобствами в спальном районе, которую Сергей обживает вместе с поварихой Людой, испытывая что-то вроде потребительского искушения в тот момент, когда будни и быт временно почти заслонили ему торжество жизни.
Поворачиваясь в «Романсе» лицом к показавшему свой идеологический оскал времени, Кончаловский с некоторой долей осторожности, но все-таки допустил на экран даже советскую наглядную агитацию.
В тот кульминационный момент, когда герой, отправляясь в армию, испытывал особый прилив патриотических чувств («Что надо выполнить, то выполню. Лица не отверну»), в глубине кадра на стене дома был виден плакат, на котором доминировали чеканный ленинский профиль[85] и фигура качка-пролетария у штурвала истории в рукавицах и комбинезоне, с серпом и молотом на груди. И не то чтобы Сергей напрямую к плакату обращал слова песни: «Дай руку, брат, на все года», написанную Градским на стихи Окуджавы. Скорее, рабочий с плаката, глядя из своего отдаления на Сергея, незримо втягивал его в свою идеологическую орбиту («Я там, где ребята толковые, // Я там, где плакаты “Вперёд”»)[86].
В 1970-е тезис о новой исторической общности всех советских людей «Мой адрес – Советский Союз» выглядел довольно фальшиво. Однако Кончаловский попытался доказать, что торжество жизни пусть сложно и драматично, но все еще продолжается. Для этого доказательства ему и понадобилась в экстремальном объеме «волшебная сила искусства» – тот «возвышающий обман», законы которого позднее он в своей книге «сам над собою признал»[87].
Надо отдать должное профессионализму Кончаловского. Ко времени создания «Романса» он уже изрядно в кинематографе поднаторел. Годы ученичества, когда на съемках «Первого учителя» дебютант, по его собственным словам, «…боялся жутко. Хотя виду не показывал», ушли в прошлое[88]. Интуиция режиссера безошибочно указала на поэзию как главный катализатор художественного волшебства.
В «Зеркале» Тарковского, вышедшем в прокат в том же, что и «Романс о влюбленных», 1974 году, «волшебство» поэзии было связано с драмой истории, и Тарковский пытался понять настоящее как отголосок этой драмы, в конце концов погубившей автора-героя. У Кончаловского поэзия, наоборот, предохраняла героя от погибели и вытягивала его из внутреннего штопора на поверхность жизни. Ценой спасения было перемирие со временем, договор с ним, заключенный автором «Романса» поверх всех правд, полуправд и даже откровенных неправд. Форсированная лиризмом и поэтической экзальтацией, жизнь выглядела у Кончаловского как бы