Дом Малиновского словно проговаривался в «Романсе о влюбленных» о неподвластной поэтическим эликсирам мрачной обреченности авторского подсознания. Как бы ни старался Кончаловский воссоздать на экране животворящую волну оттепельной искренности, ему так и не удалось выдать за чистую монету выражения типа «патриотический долг», «отчизна наша», «достойный сын», а также слова присяги «Служу Советскому Союзу!», к середине 1970-х возымевшие привкус фальшивой идеологической риторики. Реанимационные усилия невозможно было скрыть никаким поэтическим волшебством.
При всей несомненной силе тотальной режиссуры, Кончаловскому все же не удалось добиться, чтобы волшебство восторжествовало, и тяжелый выдох 1970-х превратился в радостный вдох 1960-х. Не получилось воссоздать и легкую, воздушную, порывистую атмосферу существования, которая в оттепельном кино была
Драматический накал этой сцены был во многом обеспечен стремительной пробежкой Тани по городу с букетиком в руках. Боясь опоздать на проводы Сергея, она бежала, бежала… Почти как Вероника Татьяны Самойловой в калатозовском фильме «Летят журавли» (1957). У Кончаловского в его символической вариации на тему «Журавлей» не было только главной детали, придававшей сцене пронзительную подлинность, – не было ничего похожего на тот кулек с печеньем, который Вероника в отчаянии бросала вдогонку колоннам уходящих на фронт – на смерть – новобранцев.
По преимуществу символическую природу той сложной художественной постройки, которую осуществил в «Романсе о влюбленных» Кончаловский, особо подчеркивал образ Трубача (Иннокентий Смоктуновский), задававший действию узнаваемый шестидесятнический тон.
Режиссер Андрей Кончаловский
1974
Похожий на неугомонного барабанщика Окуджавы[92], Трубач в «Романсе» был гиперсимволом и истинным камертоном волшебства – поэтического преображения застоя в подобие оттепели. В отличие от другого трубача – лирического героя Евтушенко[93], вдохновенно трубившего наступление, – трубач Кончаловского был настроен миролюбиво. Он возвещал не новый бой, а всего лишь новый день: «Здравствуй, новый день… Войдите в этот день и окунитесь, и выпейте его, и будьте счастливы… Какая радость каждый новый день… Как новое начало».
Трубач в «Романсе о влюбленных» был плотью от плоти всех трубачей 1960-х в главном – он был глашатаем жизни и провозвестником решительного к ней
Правда, в черно-белой части «Романса» Трубач, следуя за героем, тоже как бы давал слабину. Встретив Сергея и Любу в универмаге – этом чертоге социалистического изобилия, – он смущенно оправдывался перед бывшим домочадцем: «Хожу смотрю. Что-то купить надо. Все хорошо жить стали. Отставать неудобно». Но в финале на празднике у Никитиных, посвященном новорожденной дочери Сергея и Любы, Трубач снова направлял судьбу героя в истинно жизнеутверждающее русло. Хотя он делал это уже не по-шестидесятнически легкомысленно, а со всей подобающей историческому моменту официальной выправкой. В финале он уже не был одет ни в майку, ни в клетчатую рубашку-ковбойку, ни в легкомысленную «джинсу», как в начале фильма. В конце Трубач появлялся в костюме и при галстуке. Он торжественно обращал в камеру, к зрителям, свой бескомпромиссно прямой, безоговорочно теплый, обезоруживающе добрый и заразительно глубокий взгляд, как бы побуждая в следующем кадре и Сергея Никитина повернуться лицом к жизни – к большой жизни за окном его нового дома.
Кончаловский долго сомневался, выбирая актера на роль Трубача, и, остановившись на Смоктуновском, сделал абсолютно правильный выбор в пользу актерского волшебства (изощренного лицедейства), которое в 1970-е уже окончательно сменило в палитре Смоктуновского его обнаженную исповедальность 1960-х.