Кончаловскому нужно было поярче расцветить символ, и Смоктуновский сделал это с полным пониманием поставленной задачи. Трубач живой, реальный, каким был, к примеру, в фильме Александра Митты по сценарию Александра Володина «Звонят, откройте дверь» (1965). Ролан Быков в роли Павла Васильевича, наверное, оказался бы в «Романсе» белой вороной. Его жаркий монолог-воспоминание о погибшем на фронте горнисте-пионере «из нашего двора», который «всегда шел впереди» и «даже горн держал как-то изящно», мог только скомпрометировать простодушной искренностью рассказа и вдохновенным соло на трубе то образное изобилие, которое поддерживало в «Романсе» необходимое автору
Режиссер Александр Митта
1965
Следующий за «Романсом о влюбленных» фильм Кончаловского – «Сибириада» (1979) – стал попыткой врачевания исторического облома, постигшего шестидесятников, более эпическими и даже, можно сказать, былинно-фольклорными средствами. Волшебная сила искусства, призванная и в «Сибириаде» вернуть жизни ее полноту, захватывающую притягательность, уже не скрывала волшебство как главную движущую силу замысла. Ведь понадобилось поистине сказочное воображение, чтобы превратить кровавую и мучительную русскую историю XX века в панегирик ее социальной целесообразности и целеустремленности. В «Сибириаде», сделанной с размахом, на широкую ногу – в четырех фильмах, на дефицитной пленке Kodak, – на условиях откровенного госзаказа к очередному съезду Коммунистической партии, Кончаловскому пришлось заключить мирный договор не с отдельно взятым историческим периодом развития социальной утопии, как в «Романсе о влюбленных», но в соответствии с требованиями большой игры – ответить за утопическую модель по самой что ни на есть полной программе (аж от упомянутого в начале картины «Города Солнца» Томмазо Кампанеллы).
В «Сибириаде» чувствовалась готовность автора идти ва-банк. Определяя в титрах свой фильм как «поэму», а в своих размышлениях о творчестве (мемуары «Возвышающий обман») – как «поэму в шести сказах», Кончаловский явно недобирал в обозначении жанра по-настоящему необходимую его режиссерскому замыслу меру условности, которая не шифруется поэтическими или даже специфически сказовыми кодами.
Следуя трагической истории сибирского села Елань и всем перипетиям реальной классовой борьбы, покалечившей и кулаков (Соломиных), и бедняков (Устюжаниных), можно было завести действие только в исторический тупик, или, как у Шолохова в «Тихом Доне», завершить трагическую эпопею «сияющим черным диском солнца». В «Сибириаде» иная сюжетная траектория. Мудрое партийное руководство жизнью вело в этом фильме народ через тернии к звездам: к торжеству героического характера и чудесному вознаграждению победителей нефтью и газом – несметными богатствами российских недр.
Объявленная автором
Другое дело, что сказка изо всех сил притворялась на экране былью, стараясь соответствовать требованиям госзаказа.
Режиссер Андрей Кончаловский
1978
Присутствие чисто идеологического начала было в «Сибириаде» как никогда у Кончаловского масштабным. Ведь одно дело, когда, как в «Романсе о влюбленных», агитпроп проявляется впрямую лишь где-то в глубине кадра, в виде декоративного задника, и совсем другое, когда весь фильм проникнут токами классовой борьбы. А на финише – тяжеловесные сцены в больших кабинетах и на больших собраниях, где всеведущие и всесильные партийные работники с депутатскими значками мудро обустраивают жизнь своими золотыми, как в сказке, словами и решениями.
«Надо развязать руки людям, которые посвятили себя изучению Сибири», – говорил в одном из финальных эпизодов вдумчивый секретарь обкома Филипп Соломин (Игорь Охлупин). Какой уж тут сказ – сказка, да и только.
В «Романсе о влюбленных» жизнь в ее непосредственных проявлениях еще удавалось подтягивать к кульминационным точкам в развитии действия. Этим, собственно, «Романс» и заслуживает особого внимания, как уникальный и достаточно сложный опыт художественного приноравливания шестидесятничества к травматичным идеологическим императивам 1970-х. Но в «Сибириаде» режиссерский опыт явно подсказывал Кончаловскому, что на этот раз живую жизнь едва ли удастся без заметных швов совместить со сказочно-патетическим ее восприятием. Жизнь в истинных проявлениях, никак не связанных с социальным доктринерством, если и пробивала себе в «Сибириаде» дорогу, то только где-то на периферии идеологически окрашенного сюжета.