Казалось бы, вполне успешный «роман» шестидесятника-Кончаловского с социальной утопией даже в таких грандиозных по творческим и материальным затратам его произведениях, как «Романс о влюбленных» и «Сибириада», не принес сколько-нибудь убедительного доказательства хотя бы временной его «партийности», близости к идеологическому мышлению. Масштабный и трудоемкий кинематографический опыт режиссера в 1970-е дал скорее отрицательный ответ на очень осторожный и робкий вопрос Лаврецкого, прозвучавший в конце 1960-х: «Сумею ли я приобщиться?..» По-настоящему и надолго вдохновиться идеологией светлого будущего Кончаловский так и не смог.
Вырвавшись после добровольного идеологического плена 1970-х на оперативный простор американского жанрового кино, который Кончаловский увлеченно осваивал в 1980-е (шесть разножанровых фильмов за восемь лет), в 1990-е режиссер вернулся на родину, так и не став американцем.
Можно сказать, Кончаловский (не без моральных потерь, конечно), как наиболее приспособленный к выживанию шестидесятник-колобок, ушел и от дедушки, и от бабушки: и от американской жанровой утопии, и от советских социальных заморочек. Почти как его герой из мини-сериала «Одиссея» (1997), Кончаловский в 1970–1980-е прошел Сциллу и Харибду, сохранив, несмотря на все испытания и искушения, поколенческую харизму, а во многом и первичный интерес к
Кончаловского и сейчас, при всем обилии его публицистических программных выступлений, едва ли можно приписать к какому-то политическому лагерю. Даже когда он выступает как оголтелый реакционер[94].
Во всех частных высказываниях и развернутых заявлениях режиссера доминирует не системный взгляд на мироустройство, а неукротимая жажда жизни, пусть даже и политически окрашенная.
Скажем, в наступательном и явно политически ориентированном интервью «Российской газете» 12 июня 2017 года, опубликованном с хлестким заголовком «Я мракобес и ватник», Кончаловский в конце разговора обращается к книге австрийского психолога Виктора Франкла «Сказать жизни: “Да!”»[95]. Название ее говорит само за себя[96] и ведет прямиком к важнейшему для режиссера признанию: «Хочется иметь очень много желаний. Разных. Это все называется жажда жизни».
Решительно формулируя свои взгляды на судьбы Отечества, Кончаловский часто провоцирует общественность, называя себя, как уже упоминалось, и реакционером, и мракобесом, и даже ватником. Казалось бы, он абсолютно уверен в том, что западный либерализм со всеми его правами и свободами обречен («Катехизис реакционера»).
Режиссер Андрей Кончаловский
2014
Но ведь с не меньшим азартом он критикует и идею «особого пути» России: «“особый путь” в тартарары…»[97] Сурово оценивает Кончаловский и враждебное либерализму косное «крестьянское сознание», господствующее, по его мнению, в России и предполагающее «чрезвычайно узкий круг доверия».
Вроде бы принимая и даже оправдывая все, что консервирует русскую архаику, – от путинской властной вертикали до откровенно репрессивных институтов власти, – Кончаловский в то же время признается в симпатиях к Магдебургскому праву, которое поспособствовало раскрепощению человека, его частных инициатив еще в эпоху феодализма и было принято не только в Западной Европе, но и в городах на территории современных Украины и Белоруссии. А в России – разве что в Пскове и Новгороде, о которых Кончаловский почти всегда вспоминает в связи с Магдебургским правом: они «пытались защитить свою независимость и, конечно, кирдык…»[98].
Сложно совместить элементы одной внутренне непротиворечивой мировоззренческой модели и некоторые постсоветские кинопроизведения Кончаловского. Например, обвиненную многими в русофобии «Курочку Рябу» (1994), которая в любом случае была жестким приговором деградирующему в новой России русскому миру, и принадлежащую к недавним достижениям Кончаловского картину «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына» (2014). Герои этого фильма, как говорил Кончаловский, живут в полной архаике, в каком-то удивительном мире своей шекспировской гармонии.
Режиссер Андрей Кончаловский
1994
Наверное, можно и дальше указывать на глобальные нестыковки, которые неизбежно возникают при всякой попытке найти какой-то общий знаменатель в публицистических и экранных произведениях Кончаловского. Он радеет о судьбе Отечества как
Упрекать автора в непоследовательности явно бессмысленно. У Кончаловского всегда есть обезоруживающий ответ: думающие люди нередко меняют свою точку зрения. К тому же в