Наверное, Андрей Смирнов, если бы и у него был такой же публицистический запал, как у Кончаловского, тоже мог написать нечто вроде катехизиса. Скажем, «Катехизис либерала». По крайней мере, публичные высказывания Смирнова не исключают такую возможность. Но, так же как его вгиковский товарищ и сокурсник Кончаловский, Смирнов далек от того, чтобы последовательно утверждать какую-либо партийную принадлежность, и по случаю он иногда высказывается, мягко говоря, не либерально. Скажем, в интервью 2019 года, посвященном выходу в прокат фильма «Француз»[103], назвал себя «монархистом». Правда, Смирнов тут же и отшутился: «…уверен, что монархом в этой стране быть уже давно некому».
Эпатажное монархистское высказывание Смирнова, наверное, не имело бы особого смысла, если бы не главный, предваряющий это высказывание тезис: «Я много раз говорил, что я убежденный антикоммунист. Более того, я монархист…»
Получается, что именно антикоммунизм заправляет в риторике Смирнова не только его монархистскими выпадами, но и всеми привычными, можно даже сказать, дежурными либеральными формулами, без которых Смирнов в своих публичных выступлениях редко обходится: «гражданское сознание», «либеральная экономика», «парламентская демократия», «нормальные выборы», «независимый суд»[104] и т. д.
Монархия и малоподходящая монархисту либеральная повестка не сами по себе дают сегодня энергию резкому публицистическому слову Смирнова. За противоречащими друг другу политическими формулами всегда проклевывается его несгибаемая антисоветскость. А произошла она прямиком из его наивной школьной советскости: председатель совета отряда, председатель совета дружины, член комитета комсомола. И после поездки в 1957 году по обмену во Францию еще и грамоту райкома комсомола получил за пропаганду советского образа жизни и, в частности, «Манифеста коммунистической партии».
Сергеем Сергеевичем и Виргинией Генриховной
1950-е
Фото: Давид Шоломович / РИА Новости
«Все перевернулось, – по словам самого Смирнова, – в институте»[105], то есть в те самые кульминационные для шестидесятников годы, когда с 1958-го по 1963-й Смирнов вместе с Кончаловским учился во ВГИКе. Но дело все-таки не в том, что, расширяя свой культурный кругозор, читая политически сомнительные «Вехи», книги Бердяева и Гершензона, посещая неблагонадежные собрания молодежи, Смирнов постепенно вырабатывал альтернативную Совку идеологическую платформу, а в том, что освобождение от беспрецедентного давления Совка могло состояться и состоялось лишь как освобождение от идеологического давления в принципе, как протест против любой «промывки мозгов», как торжествующая открытость всем жизненным ветрам. И было их на самом деле гораздо больше, чем сакральных семь, о которых говорилось в названии одного из фильмов той поры, снятого Станиславом Ростоцким по сценарию Александра Галича «На семи ветрах» (1962)[106].
В ранние 1960-е, когда Смирнов только начинал свою кинокарьеру, мало было распрощаться с идеологией. Сила отталкивания от нее, которую нес в себе витальный порыв поколения, ставила под сомнение не только саму идеологию, но и все, что могло своей структурной жесткостью хоть как-то напомнить о ее существовании, – то ли строгая драматургия, изрядно подточенная в 1960-е так называемой бессюжетностью, то ли просто слово, излишне веское и значительное в живой необязательности спонтанно возникающего диалога[107].
«Первым и главным нашим желанием было добиться правды фактуры», – отмечал в своих воспоминаниях «Мои шестидесятые» Кончаловский[108]. Подлинность как таковая, а не слова, для которых фактура, даже при ее достоверности, привычно служила лишь обрамлением, гарантировала контакт с реальностью, с жизнью и защищала от попадания в капкан всегда конструирующей реальность идеологии, навязывающей ей свои ценности.
В своих воспоминаниях Кончаловский особо указывает, что «герои ходили, говорили, ели, жили, как в жизни… с экрана густо пёрла реальность, а реальность не могла не быть абсолютно антисоветской – уже хотя бы потому, что советская идеология не имела ничего общего с реальной жизнью…»[109] Но ведь антисоветской у киношестидесятников оказывалась не только та реальность, которая впрямую изобличала издержки советской государственности, – реальность сама по себе была антисоветской. И строго говоря, даже шпаликовский «нормальный летний дождь», как одно из ярчайших проявлений освобожденной от идеологии реальности, был дождем невероятно антисоветским и антикоммунистическим по своей сути, потому что не ловился в сети заранее спроектированной жизни.
Антикоммунизм Смирнова по своему происхождению тоже был не идеологическим, а