Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники полностью

В извечной своей горячности Смирнов и по сей день гораздо больше похож на безбашенного защитника жизни как таковой, чем на дисциплинированного партийца, приверженного какой-то определенной идеологической программе, даже если он и называет себя офицером армии Чубайса («…только он командовал, а я был одним из офицеров»[110]).

В первом же знаменитом фильме Смирнова «Ангел» (новелла 1967 года из запрещенного советской цензурой киноальманаха «Начало неведомого века» увидела свет только через двадцать лет, в 1987-м) гораздо больше яростной жажды жизни и торжества ее фактур, чем внедрения в кровавые разборки «красных», «белых» и «зеленых» между собой. Ведь об этом и размышляет Кончаловский: «…шестидесятники вступили в конфронтацию с властью именно по линии фактур. Думаю, и “Ангел” Андрея Смирнова запретили за то же самое. Это был шедевр, еще один шаг в сторону сверхдостоверной фактуры…»[111]

НОВЕЛЛА «АНГЕЛ»

из альманаха «Начало неведомого века»

Режиссер Андрей Смирнов

1967 (в прокат вышла в 1987-м)

К фактурам, естественно, относились не только атрибуты, аксессуары и прочие декоративные элементы, насыщающие экранную реальность, но и сама живая реальность, которая, по словам Кончаловского, «густо пёрла» с экрана. Пёрла эта реальность, конечно, не просто в своих чисто вещественных проявлениях, которые могут превратить режиссера разве что в «господина оформителя». Что, собственно, и произошло с Кончаловским, в том числе и по его собственному признанию, на «Дворянском гнезде», когда оттепель отшумела.

Фактурную (антикоммунистическую) революцию, которая произошла в кинематографе 1960-х, помог осуществить не достоверный реквизит, а люди, характеры, реальность, увиденные непредвзятым авторским взглядом.

В этом человеческом контексте фильм «Ангел», поставленный по рассказу Юрия Олеши и воссоздававший локальный эпизод времен Гражданской войны, был явлением особенно знаменательным. Он фундаментально, в драматургии, зафиксировал «смену всех» – сам процесс вытеснения классовых, идеологически ангажированных характеров характером живым, незаданным.

Образ дочери машиниста (Таня Беликова), даже по имени не названной, неожиданно выдвигался в финале картины на первый план, выражая самую суть торжества жизни, освободившейся из-под жесткого гнета всех идеологий.

Уже первое порывистое приближение этой героини к зрителю выделяло ее в общей массе истерзанных Гражданской войной людей, понуро продвигавшихся по глухим лесам на допотопном поезде, почти как позднее в клипе у Бориса Гребенщикова[112] «Поезд в огне» (1988).

Увидев, как комиссар Парфёнов (Леонид Кулагин) лупцует по подозрению в саботаже машиниста (Владимир Сергеев), дочь бросалась на комиссара и отбивала отца, демонстрируя естественную человеческую реакцию, а не идеологически обусловленный порыв. После перепалки с комиссаром она как бы снова уходила в тень, хотя камера оператора Павла Лебешева и следовала за ней, не теряя среди более ярких и плотно заполняющих первый план чисто социальных типажей. Это и вечная крестьянка, соль земли, «награжденная брюхом» теми, кто «хлеб отнимали, всё поминали революцию» (Людмила Полякова); и интеллигент с Данте за пазухой, где-то потерявший свои очки (Сергей Вольф); и шальной, отбившийся от стада, как и его корова, которую он везет неизвестно откуда и неизвестно куда, «православный пролетарий» (Николай Губенко); и вечный студент, считающий, что большевики «украли революцию», сотрудничающий с бандой Ангела (Георгий Бурков); наконец, сам Ангел (Игорь Класс) в белой рубахе, захвативший пассажиров «поезда в огне» и мнящий себя Божьим ангелом в схватке с коммунистами («я вас всех переведу»).

Главный конфликт фильма – между комиссаром Парфёновым и бандитом Ангелом – был для Смирнова одиозным, в отличие от той сокровенной истории, которая была связана с дочерью машиниста.

И Парфёнов, и Ангел в своем идеологическом угаре существовали за гранью человеческого понимания и в общем-то стоили друг друга по части немыслимых зверств: Парфёнов «двенадцать наших (бандитов – Л. К.) в Малинниках сжег». Ангел за это молотом размозжил Парфёнову на наковальне голову – «вот тебе серп и молот».