Вчера – Парфёнов, сегодня – Ангел. Они оба в своей борьбе вели жизнь в кромешный человеческий тупик и были враждебны нормальному существованию. Они умели только уничтожать жизнь. И вовсе не комиссар Парфёнов был в фильме главной жертвой. Его казнь, несмотря на экстрим, воспринималась, в том числе и самим Парфёновым, как нечто само собой разумеющееся и неизбежное. Гораздо большее сочувствие вызывала совсем другая жертва. Как подлинное насилие над человеком переживалось насилие не революционное, выжигающее своей чрезмерностью саму способность к сочувствию, а то закадровое событие, которое с идеологией было никак не связано. Мы только слышали отчаянные крики дочери машиниста, которую в сараюшке на пригорке насиловали бандиты. Но именно насилие над девочкой-подростком переживалось в картине острее всего. Жизнь безжизненная, конченая надругалась над жизнью живой и первозданной.
Режиссер Александр Хант
2017
Надежда в фильме Смирнова если и возникала, то была связана с тихим подвигом, который совершала истерзанная бандитами дочь машиниста. А подвиг ее состоял в том, что она продолжала жить, «несмотря ни на что».
Именно дочь машиниста становилась настоящей героиней картины, ее подлинным ангелом. На крупном плане в финале она произносила, пожалуй, самые важные для всего фильма слова, продиктованные жизнью, а не очередной попыткой насилия над ней: «Ничего, батя, я сама пойду».
Впоследствии трудно добытому Смирновым в «Ангеле» поколенческому пониманию жизни постоянно не давали хода – до тех пор, пока Смирнов, став в начале 1980-х актером, не перешел полностью на нелегальное положение. Фактически он стал работать «под прикрытием», под чужими личинами. Преимущественно Смирнов изображал героев казенных – министерских, посольских, жандармских, армейских. Был в его актерском репертуаре и сам государь-император Александр II – «Господа присяжные» (2005). К номенклатуре – только наизнанку – относились, в сущности, и все разнокалиберные воры в законе, которых у Смирнова среди почти тридцати сыгранных им ролей тоже было немало.
Осознанно или интуитивно Смирнов в этих образах обращался к тем, кто в молодости выпил у него много крови. Он возвращал им все накопившиеся за годы мучительного единоборства с системой токсины, или, проще говоря, желчь.
Режиссер Алексей Учитель
2000
Привкус этого едкого вещества нетрудно распознать в таких выразительных актерских работах Смирнова, как, скажем, Павел Петрович Кирсанов в «Отцах и детях» (2008) и даже Иван Алексеевич Бунин в «Дневнике его жены» (2000). Оба эти героя – и вымышленный, и реальный, – в больших чинах никогда не ходившие, при всем уважении Смирнова к Бунину-писателю, в портретной галерее Смирнова-актера тоже были персонажами одиозными. Ведь их глубочайший не конформистский, не чиновный, а вполне добровольный консерватизм, независимо от их конкретных идеологических установок, был сам по себе идеологией, системой. А значит, выражал принципиальную враждебность всякого доктринерства по отношению к
В 1970-е – годы усиленного идеологического давления на культуру и, в частности, на кинематограф, годы острейшего поколенческого кризиса, вызванного поражением оттепели, – вопрос о живой жизни и сохранении интереса к ней оказался тесно связан с необходимостью элементарного выживания.
Андрей Кончаловский столкнулся с этой проблемой после запрещения «Аси Клячиной», а Андрей Смирнов – после запрещения «Ангела». Каждый по-своему пытался удержаться в профессии и найти оптимальный драматургический материал, который позволил бы приноровиться к новым неблагоприятным условиям работы в кино. Но только уступить нахмурившей брови идеологии свой витальный настрой, «топологию страсти», которая уже стала органикой их авторского существования, оба не могли.
Кончаловский, как за выигрышный билет, ухватился за сценарий-поэму Евгения Григорьева «Романс о влюбленных», а Смирнов – за заявку Вадима Трунина «Белорусский вокзал».
Смирнов буквально бился за эту заявку: звонил Трунину ночью, ходил по высоким кабинетам и даже подписал в Госкино абсурдное обещание: не допустить в будущем фильме никакой антисоветчины.
Едва ли можно говорить о том, что Смирнов сдержал свое слово. В отличие от Кончаловского, который в «Романсе», по сути, принял для себя оптимистическую поэтизированную формулу «жизнь прекрасна», Смирнов предпочел более прозаический взгляд на окружающую действительность.