Надежной страховкой от надменного и самодостаточного героизма стало в «Белорусском вокзале» полное отсутствие на экране патентованного моногероя – «коммуниста и солдата», «прямого и сурового», который «знает, как надо»[113].
Четыре ветерана, явно потерявшиеся без покинувшего этот свет вожатого-командира, были не уверенными в себе законодателями жизни, но слегка растерянными ее соискателями. Выдернутые из строя
Авторская задача Смирнова, кажется, в том и состояла, чтобы четыре его главных героя оставались героями «из зала»,
По мере развития сюжета четыре друга-фронтовика не набирали у Смирнова ветеранский вес и мемориальные обороты, но чем дальше, тем больше избавлялись от затруднявших каждый их шаг тяжеловесных стереотипов поведения, обусловленных отчасти военным прошлым, отчасти – обстоятельствами послевоенной, мирной жизни. К концу фильма, когда герои оказывались в гостях у своей фронтовой подруги батальонной санитарки Раи (Нина Ургант), они и вовсе разоблачались уже в прямом смысле слова. Оставшись в исподнем, герои дружно отправлялись в ванную, на помывку, которую устроила им, перепачканным во время подземного приключения, Рая[114].
Вернуться к непредвзятым отношениям с жизнью легче всего было, конечно, простодушному работяге Ивану и демократичному журналисту Алексею. А вот бухгалтеру Дубинскому и директору Харламову, слегка окаменевшим под своими чиновными шляпами, стать Дубинушкой и Харламычем, как когда-то в молодости, на фронте, было гораздо сложнее.
Под конец фильма, когда друзей среди ночи выпускали из ментовки, Иван кричал: «Да здравствует свобода!» А опоздавший на свой поезд Алексей говорил: «Ну и черт с ним!» – лихо расправляясь со всем, что еще связывало его с расписанием и неизменным жизненным распорядком. На предложение Ивана отправиться ни свет ни заря к кому-то в гости Алексей сразу же реагировал с пониманием: «Я хочу туда, где чисто и светло». И было в его энтузиазме что-то от шпаликовской веселой лихости. Как говорила Аня в «Заставе Ильича»: «Сначала к моим знакомым, потом к твоим». С недоверием к шальной инициативе Ивана отнеслись только Харламыч («Куда едем-то?») и Дубинушка («Заведешь ты нас опять куда-нибудь, Ваня»).
Друзьям-однополчанам явно был необходим еще один решительный шаг навстречу жизни, на линию прямого с ней соприкосновения, чтобы выровнять ряды и вырваться уже всем вместе окончательно из цепкого плена смурной будничной рутины. Коллективное, среди ночи, вторжение ветеранов в квартиру Раи, куда привел их Иван, как раз и было таким шагом.
Чтобы вернуть себе первородное ощущение жизненного естества, чтобы они смогли полностью открыться навстречу жизни, героям были нужны не оттепельные трубачи и барабанщики (более подходящие необстрелянным новобранцам), а именно санитарка, или сестра милосердия, как назвала сама себя Рая. И это ее милосердие Смирнов связал в фильме не с ностальгическим, мемориальным куражом, возвеличиванием ран, а с преодолением бремени прошлого, неотступного страдания ради жизни.
Всем своим существом, легкими и быстрыми реакциями – помыть, накормить, обогреть – Рая была нацелена на живой, непосредственный человеческий контакт. Но главным ее лекарством от наступающей ветеранской летаргии была, конечно же, песня под гитару. Рая пела ее, как заботливая мать своим нуждающимся в поддержке детям.
Нина Ургант хотела спеть легендарный «Синий платочек», но эта песня явно не подходила для лишенной ретроароматов задачи, которую решал Смирнов. Он обратился к Булату Окуджаве, в то время писавшему свои исторические романы. Тот долго отказывался от возвращения к оттепельному амплуа, но Смирнов уговорил. И родилась та знаменитая песня десятого десантного батальона «Нам нужна одна победа», в которой преобладала не дань памяти и уважения к героям-победителям, а их живое бесстрашие в отношениях с жизнью даже в самом жестоком военном ее измерении: «Нас ждет огонь смертельный, // И все ж бессилен он. // Сомненья прочь, уходит в ночь отдельный // Десятый наш десантный батальон».