Вне зависимости от конкретных, более или менее удачных в художественном отношении результатов, он мучительно искал, но так и не нашел свою авторскую стилевую нишу. И в отрезанной от нормального проката камерной мелодраме «Осень», и в издерганном цензурой градостроительном эпике «Верой и правдой» (1979), и в уже неподцензурном скорбном трагическом сказе о земле русской «Жила-была одна баба» (2011), и в ностальгическом «Французе» (2019), и в элегии обреченного – фильме «За нас с вами» (2023) – Смирнов словно метался из стороны в сторону достаточно обширного жанрового пространства, пытаясь нащупать в эпоху стилистических разногласий свою особую стилистику
Но чем дальше, тем больше стилистические расхождения превращались в
Будь то в принципе сильные по характеру архитекторы Квашнин (Сергей Плотников) и Резин (Леонид Марков) из «Верой и правдой», или страстотерпица Варвара (Дарья Екамасова) из «Жила-была одна баба», или Дина из фильма «За нас с вами», обреченно уступающая историческую инициативу воспылавшему к ней страстью эмгебэшнику. Что же касается француза Дюрана, то он, будучи формально главным героем картины, в настоящие герои у Смирнова даже не номинирован.
Все эти персонажи могут претендовать лишь на статус жертв истории или, того хуже, на статус жертв стилистических расхождений. Во всяком случае, им никогда, как дочери машиниста в «Ангеле», радостно не пить парное молоко – молоко жизни – из неожиданно получившей достойное применение комиссарской фуражки. «Ну, граждане, общество, а молочка в душу принять!..» – кричал сам опьяневший от живительного, прямо из-под его коровы молока губенковский «православный пролетарий». С особым чувством витальной солидарности он передавал фуражку с молоком и дочери машиниста, приговаривая: «Дите, пей на здоровье, истинной жизни наливайся».
из альманаха «Начало неведомого века»
Режиссер Андрей Смирнов
1967 (в прокат вышла в 1987-м)
Дочь машиниста пьет молоко из комиссарской фуражки как эликсир жизни
Проблему истинности господствующих в обществе жизненных ориентиров и смутного подозрения, что где-то что-то пошло не так, что все оказались во власти скрыто подменного сомнительного курса, с особой выразительной силой предъявил Василий Шукшин в своем знаменитом, но все-таки недооцененном в его исторической пульсации очень коротком рассказе «Забуксовал» (1973).
Как известно, в этом произведении совхозный механик Роман Звягин «забуксовал» в той странной коллизии, которая открылась ему в финале гоголевских «Мертвых душ»: Русь-Тройка «мчится, вся вдохновенная Богом», и «другие народы и государства… постороняются и дают ей дорогу», а на деле – «…кого везут-то? Кони-то? Этого… Чичикова? …хмыря везут».
И не то чтобы Звягин делал у Шукшина сенсационное литературоведческое открытие. Школьный учитель Николай Степанович ясно и доходчиво объяснял неофиту, что не стоит додумывать за Гоголя и «заходить с другого конца». Но Звягина не на шутку этот «другой конец», связанный не столько с Гоголем, сколько с его, Звягина, нерадостными думами о бесцельности жизни, как раз и взволновал: «Половину жизни отшагал – и что? Так, глядишь, и вторую протопаешь – и ничегошеньки не случится».
Именно дума о тщетности существования напрямую связалась у Звягина и открылась ему с новой силой в ослепившем его факте подмены там, где все казалось несгибаемо правильным и неизменным – летящим, как у Гоголя, в будущее по воздуху под чудный заливистый звон колокольчика. Звягин оставался у Шукшина один на один с поразившей его непоняткой: «Это надо так забуксовать. Вот же зараза-то еще – прилипла». Гипотетически Звягин, конечно, мог выйти из непрошеного оцепенения, но только не в границах породившего этот образ шукшинского мира.
Для утешения публики в большом жизненном пространстве всегда находятся другие авторы, как и на всякий яд сомнения – противоядие. Ну, скажем, в бессмертном образе Жени Лукашина (Андрей Мягков) из рязановской «Иронии судьбы, или С легким паром!», которая в 1975 году с помощью вездесущего телесигнала могла, наверное, добраться и до шукшинского совхозника Звягина, ведь Женя Лукашин по иронии судьбы оказывался не в своей московской, а в точно такой же ленинградской квартире Нади и чувствовал себя превосходно, усевшись не в свои сани. Да еще какие сани! Подмена, которую распознал у Гоголя Звягин, может быть и такой, как у Рязанова, оптимистичной. Прекрасная женственная Надя (Барбара Брыльска) неузнаваемо вкрадчивым голосом Аллы Пугачевой пела ему проникновенные, душеполезные песни. Фильм мягко подводил к тому, что от подмены, нестыковки, путаницы совсем необязательно в жизни буксовать. Ирония судьбы может жизнь и наладить.