К «дорогому товарищу» Сёминой (Юлия Высоцкая) из куда более позднего фильма «Дорогие товарищи!» у Кончаловского доверия еще меньше, чем когда-то, на оттепельном подъеме, к ее однопартийцу Дюйшену. На комиссарском «пыльном шлеме» Людмилы Даниловны уже аршинными буквами написано: «Сталинизм» («мы за Сталина… на смерть шли», «был бы Сталин, давно бы коммунизм построили», «Хрущев Сталина из мавзолея выкинул, и понеслось…»). Но пассионарная обкомовка Сёмина все-таки остается для Кончаловского образом-опорой и находится в неизменной для него, шестидесятника, исповедальной близости. Эта родовая связка не дает Кончаловскому, даже если бы ему захотелось, отстраниться в духе времени от своей героини и рассматривать ее исключительно как объект в историческом исследовании или (что случается чаще) как чувственную приманку в псевдоисторическом, чисто жанровом повествовании о трагических событиях 1962 года, связанных с расстрелом рабочей демонстрации в Новочеркасске.
Известно, что замысел фильма имеет отношение к биографии жены режиссера и исполнительницы главной роли – Юлии Высоцкой. В одном из интервью Кончаловский говорил, что, если бы Юля не была из казацкой семьи, ему бы в голову не пришло размышлять над этими событиями. Но такой выход на замысел через приватное авторское пространство лишь подтверждает неизменное желание режиссера сблизиться с персонажем и, как в данном случае, активно, непосредственно включиться в жизнь героини, ответив за нее перед историей, почти как за самого себя.
Но только как это сделать, когда легенда о «нормальном летнем дожде» давно в прошлом? Уже нельзя, как когда-то в «Первом учителе», обнажив точеное юное тело влюбленной в Дюйшена Алтынай (Наталья Аринбасарова), разом смыть в бурном горном потоке, под струями ливня все наносное и ложное.
Режиссер Андрей Кончаловский
1965
В 2020 году в «Дорогих товарищах!» действие фильма сразу же начинается с обреченности на рутину – с банального сожительства инструктора обкома Сёминой с секретарем обкома, в квартире которого Людмила Даниловна просыпается утром и по-быстрому натягивает белье на привычное ко всему тело. А в перспективе у Людмилы Даниловны – ее грозное требование расстрелять зачинщиков Новочеркасского бунта. Дальше, если продлить ее судьбу за пределы фильма, – более или менее умелое продвижение по пути самовластия, с задачами которого и на самых высоких этажах подобные Сёминой партийки, как известно, и теперь прекрасно справляются. Какая уж тут горная река и очистительный ливень?
На этом нисходящем тренде витальности, в напластовании «стилистических расхождений» для сочувствия героине уже мало одного только проснувшегося в Сёминой после исчезновения дочери в историческом катаклизме материнского инстинкта. Мало и того, что от отчаяния этот инстинкт почти затмил в Людмиле Даниловне инстинкт партийный (аппаратный). Для того чтобы не потерять героиню и себя вместе с ней во вновь открывшихся исторических обстоятельствах, Кончаловскому уже нельзя, как полвека назад, просто подстраховаться Чеховым. Чеховым пришлось спасаться.
Под конец фильма режиссер почти что сам вторгается в действие и ведет его на свой авторский страх и риск, не слишком заботясь о развитии характера, к большой драматургической заплатке – к возвышающим (на крыше) финальным объятиям пропавшей дочери и истерзанной страхами матери. Тихим, баюкающим голосом Людмила Даниловна повторяет: «Мы станем лучше, мы станем лучше, мы станем лучше…» В этот момент она почти как чеховская Соня в «Дяде Ване»: «Мы… будем жить… увидим жизнь светлую… как все зло земное, все наши страдания потонут в милосердии…»
Режиссер Андрей Кончаловский
2020
Не случайно же в беседе с Кончаловским Лариса Малюкова спросила автора о «неожиданном… чеховском финале». Наверное, не случайно автор ушел от ответа и резко прервал разговор[128].
В замкнутом круге даже те, кто движется по своим личным траекториям, не должны терять из вида магистраль. Иначе «стилистические расхождения» легко превратятся в «стилистические разногласия». Без понимания магистральной линии может ведь получиться и так, что в один прекрасный день продемонстрировать уверенность в завтрашнем дне выйдут не только те, кто шествует с портретами отцов-дедов-прадедов, но, скажем, и Андрей Смирнов, вооруженный портретом героя-диссидента Александра Гинзбурга, и Андрей Кончаловский – с портретом Антона Павловича Чехова.
Но на самом деле сегодня в этом