Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники полностью

Один из главных пунктов декларации вовлеченных в шатание по пустыне десятков тысяч «бёрнеров» говорит об их «радикальной самодостаточности», часто доходящей до полнейшего изоляционизма. По сути, изоляционизм и лежит в основе всех эпатажных стратегий, культивируемых этим праздником коллективного одиночества в пустыне. Причудливо костюмированные или бесхитростно разоблаченные, изощренные в своих пластических фантазиях, разъезжающие на машинах-мутантах и даже на самолетах-мутантах, люди вроде бы рассчитывают на привлечение внимания, а на самом деле осуществляют провокативное обустройство своей собственной территории. И даже отказ от пиетета по отношению к своим творческим наработкам (инсталляциям и иному креативу), прилюдное уничтожение того, что подчас делалось годами, является не только пренебрежением к ценности объектов, но и вызывающим утверждением в акте вандализма исключительного персонального права «бёрнера» делать со своим произведением все, что вздумается.

Однако постепенное накопление своеволия неминуемо ведет к полной автономизации я и даже его отключению от других. При этом мы – уже чистая утопия, на которую я взирает как бы со стороны. Сожжение гигантского деревянного человека, другого, лишь наглядно подтверждает факт уже давным-давно случившегося выпадения я из людского сообщества.

Реальная драма отношений я – другие достигла в XX веке подлинно трагических пиков, и я усомнилось не только в других, но и в самом себе. С окончанием оттепели пошатнулся и прекраснодушный оптимизм шестидесятников. Тем, кто приготовился, по Евтушенко, «петь» и «от солнца жмуриться», было, конечно же, очень трудно смириться с разрушением торжествующего мы, которое вдруг развалилось на части, как карточный домик. Обращаясь к «лучшим из поколения», Евтушенко, конечно, предупреждал о «разных случаях»: что будут «и беды, и боль». Но кто же мог представить, что эти беды и эта боль окажутся не частностями на пути в «прекрасное далёко», а неотъемлемой фундаментальной частью той жизни, навстречу которой шестидесятникам хотелось броситься без оглядки.

Неудивительно, что в ситуации стресса поиски устойчивости и возможной защиты от летящих куда и как попало обломков оттепельного мироздания стали приобретать все более лихорадочный, а иногда и откровенно панический характер. Но даже обретенное в цейтноте спасительное упование на отцов-героев и их Великую Победу не притормозило неумолимое превращение других в чужих и движение от вопроса «Как жить?» к натруженному вопросу шукшинского Звягина: «И что?»[139]

Оттепель так и не стала полноценной, всепобеждающей весной, и, наверное, виной тому были танки. Сначала в Будапеште (1956), а потом в Праге (1968) они теснили не только тех, кто в странах народной демократии был недоволен диктатом Москвы, но – незримо – и тех, кто разгулялся, расшагался по самой Москве и другим городам Союза. Эти превратившиеся в общий символ тоталитарного давления танки обесточивали и в конце концов обесточили, лишили сил и порыв шестидесятников, и их нацеленность на жизнь.

Но только свою не менее, а гораздо более важную роль в истории оттепели и ее заката сыграла сама порывистая, не склонная к формализации («партийности») витальность. Без нее оттепель как счастливая случайность и не могла бы состояться. Попытка в эпоху перестройки возродить оттепельный настрой как долгоиграющий и возобновляемый источник энергии успеха не имела.

Если танки – подходящий образ для той силы, которая заморозила оттепель, то олицетворением ее вполне можно назвать любовь с первого взгляда.

ПРАГА

Чехословакия

Август 1968 года

Фото: Peter Winterbach / ASSOCIATED PRESS / ТАСС

Точнее, любовь первого взгляда, в котором и была сосредоточена вся сила и энергия героического оттепельного самоосуществления. Права на второй или третий взгляд эта любовь не предполагала.

Прочная, надежная мужская дружба была очень важна для шестидесятников – «всегда вместе», как говорил Сергей из «Заставы Ильича». Именно дружба как наиболее долгоиграющий элемент оттепельной культуры и осталась в наследство тем поколениям, которые шли за шестидесятниками след в след. Но определяющей саму стихию оттепельного чувствования была, конечно, любовь первого взгляда. Она лучше и полнее всего выражала атмосферу нового начала, сопряженную с предвкушением чего-то несбыточного, с упоительным зависанием в романтической неопределенности.

Обременять любовное настроение и томительное ожидание необходимостью последующего семейного строительства было в 1960-е почти кощунственно. Такое строительство непременно сопровождалось иронией, как в истории любшинского отца семейства Славки в «Заставе Ильича», так и стебловского горе-жениха Сашки Шаталова в «Я шагаю по Москве». Шестидесятники-молодожены, погруженные в быт, – это было чем-то из области чистой комедии, сугубо жанрового кино, как, например, в популярном, особенно на телевидении тех лет, фильме Виллена Азарова «Взрослые дети» (1961).