Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники полностью

Любовь-озарение могла на удивление заискрить и в любви семейной. Но тогда и семья эта уже пребывала где-то в поднебесье, как в прологе фильма «Я шагаю по Москве». Девушка на аэродроме (Арина Алейникова) ранним утром под бой курантов встречала, пританцовывая, мужа, и все у нее с ним было «очень хорошо». «Но ведь так не бывает», – говорил только что прилетевший в Москву из Сибири типичный шестидесятник Володя Ермаков (Алексей Локтев). «А вот – бывает. Да, бывает», – задиристо и весело отвечала девушка. Она словно где-то узнала секрет счастья, способный преобразить мир вопреки всем скептическим «не бывает». Этот секрет действительно существовал. Он был запрятан в самую середину-сердцевину фильма Данелии, как и положено всякому волшебному алгоритму. Когда-то, когда работа над картиной только начиналась, именно этот «срединный» эпизод, из которого потом выросла вся картина, был, как известно, придуман Шпаликовым самым первым. И, кажется, Шпаликов сумел вложить в него всю ту поэзию отношений я и другого, которая и определила топологию оттепели.

«Я ШАГАЮ ПО МОСКВЕ»

Режиссер Георгий Данелия

1963

Не раз и в разных контекстах была описана знаменитая сцена под дождем – неловкое и трогательное кружение парня на велосипеде (Олег Видов) рядом с промокшей до нитки девушкой (Светлана Беседина), которая, сняв туфли, бороздила босыми ногами лужи под легкую музыкальную капель композитора Андрея Петрова. Парень держал в руке зонт и пытался, не слезая с велосипеда, защитить от проливного дождя девушку. А она, как будто в какой-то беззаботной хореографии, похожей на танец девушки на аэродроме, уклонялась от велосипедиста и, откинув со лба мокрые волосы, радостно ловила губами струи льющейся с неба воды.

«Я ШАГАЮ ПО МОСКВЕ»

Режиссер Георгий Данелия

1963

Возникшие ниоткуда эти, по сути, самые главные герои времени так же удалялись в неизвестном направлении, не обращая никакого внимания на светофор и истошные свистки регулировщика-милиционера, пытавшегося обуздать восхитительное лирическое небрежение правилами дорожного движения.

Этих безымянных героев связывала еще не любовь, и даже не любовь первого взгляда, а гораздо более подвижная магия случайного, спонтанного сближения, в котором обещание-ожидание значит больше, чем достижение и тем более результат. Ведь именно результат, путь, пройденный до конца, и провоцирует возникновение правил движения, от которых и до милиционера, блюстителя порядка, не так далеко. Чтобы жизнь сначала не утратила своего исходного качества, она не должна была длиться долго. Конкретные формы всегда губительны для захватывающей дух стихии нового начинания. Я могло подыгрывать этой стихии, лишь доверившись ей без остатка, а еще лучше – растворившись в ней так, чтобы я и другие были в этой стихии совместны, чтобы само движение друг к другу не завершалось конечным опознанием друг друга, но воспринималось именно как движение, порыв, проблеск и превращалось в динамическую сущность жизни («мелькнет в толпе»)[140].

Специфика всеобщего радужного оттепельного существования предполагала, что в предельном лирическом своем напряжении вопрос «как жить?» и без ответа на него сможет прорасти жизнепониманием и даже жизнеутверждением. А я, счастливо теряясь в бесконечных случайных пересечениях-отражениях с другими, так и не добравшись до себя в пьянящей атмосфере до поры до времени отложенной идентификации, все-таки как-то да станет самим собой.

Если попытаться исчислить время счастливого оттепельного забытья и неведения о нарастающей мировой дисгармонии в отношениях я с другими, лучше всего это сделать, используя хронологию основных работ такого типичного шестидесятника, как Геннадий Шпаликов.

От фильма-надежды «Застава Ильича» (1964) до фильма-разочарования «Долгая счастливая жизнь» (1966) прошло всего два года. Но, вероятно, это и есть та предельная временная дистанция, которая в реальной жизни была приемлемой для стихии нового начала.

В этот срок максимум укладывались все решительные и бесповоротные шаги шестидесятников навстречу жизни, их бесконечные паломничества в неизведанное, все их прославленные командировки-экспедиции, которые Юрий Кукин в 1964 году удачно обозначил словами: «А я еду, а я еду за туманом, за мечтами и за запахом тайги»[141].

Жизнь постепенно становилась обыкновенной, ничем от рутины не отличающейся, особенно с точки зрения «мечты» и «тумана». Но и двух лет самозабвенной эйфории, не столько приближения к реальности, сколько полнейшего от нее отрыва, оказалось вполне достаточно, чтобы во второй половине 1960-х возвращение к обычной жизни стало по силе столкновения с ней равнозначно падению с небес на землю. Без парашюта.