Резюме, которое делает в конце блицопроса со своей обычной вызывающей и искусительной чувственностью исполнительница роли Лектора Рената Литвинова, не оставляет никаких сомнений в том, что самые близкие любовные отношения принадлежат исключительно сфере психопатологии. «Медики считают, что любовь – это разновидность компульсивно-обсессивного расстройства психики, – говорит Лектор. – Это состояние, когда пациент, так называемый влюбленный…» Ну и так далее.
То чуть более, то чуть менее светлая авторская ирония, которая всегда определяет общую повествовательную интонацию фильмов Меликян, никак не мешает автору поддерживать строгую и напрочь лишенную иронии принципиальность при отборе для рассказа «Pro любовь» (так фильм назван в титрах) только девиантных любовных историй с оттенком легких социальной, этической, культурной, сексуальной и прочих патологий.
О чистой лирике, которая вроде бы брезжит в начале фильма, оснований вспоминать чем дальше, тем меньше. А под конец словно сходит на нет и то человеческое брожение в кадре («собянинская Москва»), которое можно считать фирменным знаком именно кинематографа Меликян. В финале не менее решительно, чем тот же Звягинцев, она фактически приглашает зрителей своего фильма в «пустыню реального»[142].
Единственный герой картины, которого с трудом, но все-таки позволительно назвать лирическим (кажется, это о нем поется за кадром: «…Ты все еще герой»), – художник-граффитист Борис (Евгений Цыганов[143]). Его возмущает памятник Петру Зураба Церетели – «хрень в центре города». Он утверждает, что «мы должны жить в красоте… создавать красоту».
Вслед за аэрозольным изображением соблазнительной женщины на экране возникают, как вспышки, и другие созданные Борисом женские настенные портреты. А потом к его «телкам» – так называет Борис своих героинь, – как коллажные вспышки, присоединяются на экране, почти по Сергею Соловьеву, и образы высокой классики: прекрасные женские лица с полотен Вермеера, Леонардо, Ренуара, Боттичелли, Рубенса, Дега…
В общем-то, не совсем понятно, является ли для автора «телка» в макинтоше собственно лирической или все же иронической иллюстрацией той формулы любви, которую Борис задекларировал на камеру: «Увидел, влюбился, нарисовал и забыл».
Но нет сомнения, что в конце фильма, когда герой наяву встречает свою мечту – женщину в плаще, – греза Бориса о городе, «расцветающем от появления красивой женщины», вовсе не реализуется, а скорее безнадежно теряет свой лирический ореол. Мечтой художника оказывается та самая томная женщина-лектор, которая после лекции хищно ищет, но не находит запланированного на вечер секса. И уже под утро, одиноко блуждая по городу, она распахивает перед художником, точно так же как на граффити, надетый на голое тело плащ.
Героиня Ренаты Литвиновой открывается художнику Борису, стоя к зрителям спиной. И трудно себе представить, какую конкретно красоту увидел Борис, кружась на скейте около неожиданно воплотившейся мечты. Ясно только, почему сконфуженный такой развязкой художник, покрутившись вокруг мечты, разочарованно уезжает. Не потому же, что реальность проиграла мечте по каким-то чисто физическим своим параметрам.
Шансы на подлинное взаимопонимание были также невелики и в давнем фильме Меликян «Русалка». Тогда телесный акцент еще не педалировался режиссером столь настойчиво, и плоть еще не стояла так громоздко на пути
«Я ищу тебя!» – тихо восклицал Саша, когда вместо удивительной русской Амели, русалки-балерины-волшебницы Алисы (Мария Шалаева), уже погибшей к тому моменту в ДТП («Такое случается в мегаполисе», – комментировала за кадром свою смерть сама Алиса), в объятия продавца лунных участков бросалась не