Отдаленные последствия. «Грех», «Француз» и шестидесятники полностью

Конечно, в «Грехе» можно обнаружить уже только следы той мобильной активности второго плана, которая для шестидесятников определяла среду их обитания целиком и полностью. В «Дорогих товарищах!» Кончаловский если и рассчитывает на отклик других, то лишь в самом ближнем кругу: дочь героини, отец героини. Народная масса – восставшие с голодухи рабочие Новочеркасска – выглядит в фильме исключительно «бессмысленно и беспощадно», по Пушкину. Сила рабочих у Кончаловского деструктивна, и они годятся его героине только в чужие, даже учитывая справедливость их социального возмущения. К тому же следы следам рознь – доверие к окраинам сюжета, которое как может еще пытается сохранить во «Французе» Смирнов, в «Грехе» у Кончаловского явно ослабевает. Упование на других в его фильме о Микеланджело выглядит вполне умеренным.

Даже в самые демократические оттепельные времена Кончаловский, делавший ставку на классическое доминирование героя, никогда не выказывал особого расположения безбрежному хуциевскому половодью жизни и не выдавал второму плану неограниченные права на взаимодействие с первым.

Что же касается Смирнова, он еще в «Белорусском вокзале» после смерти героя, который «прям и суров», доверил реабилитацию жизни четырем его друзьям – типичным персонажам второго плана. И неудивительно, что во «Французе» ценой почти что хирургического вмешательства – щипцами драматурга – Смирнов вытащил героев-эпизодников на авансцену в надежде разбудить и в своем новом главном герое хоть что-нибудь похожее на оттепельный энтузиазм. Но другие во «Французе» все равно не становятся для героя более близкими. Они остаются чужими, стараются, но достучаться до героя не могут.

У Кончаловского в «Грехе» расклад иной. Автор больше похож на рачительного хозяина, который в изменившиеся и не самые благоприятные для него времена заботливо сохраняет животворную среду в особой драматургической резервации для других, где они как бы не подлежат деформирующему внешнему воздействию и ненавязчиво уподоблены тому цельному, прочному и благородному материалу – мрамору, – с которым и работают каменотесы. Но при всем уважении к работникам мраморного цеха Кончаловский в «Грехе», как и в прежних своих фильмах, не снимает привычную для него «сословную» дистанцию и не приветствует фамильярность в отношениях главного героя со второстепенными, как бы тесно они друг с другом ни соприкасались.

При первом же шумном появлении каррарских каменотесов в кадре Кончаловский устанавливает между ними и Микеланджело отчетливо выраженные иерархические отношения, согласно которым каменотесы, как шаловливые дети, гомонят и не могут толком справиться с транспортировкой большого мраморного блока, получая от заказчика, скульптора Сансовино, только самые нелестные характеристики: «болваны», «мерзавцы», «стадо баранов». Что же касается прибывшего в горы Микеланджело, он, как рассудительный отец, с легкостью находит решение, предложив переставить сломавшуюся телегу с колесного хода на полозья и тащить мраморный блок волоком.

Взаимная доверительность между Микеланджело и каменотесами возникает у Кончаловского не на зыбкой почве чистых случайностей, уравнивающих главных и второстепенных героев, но на прочном фундаменте патернализма, благодарного сыновнего почтения каменотесов к причудам гения, который даже в минуты размолвок с ними остается для каррарцев непостижимой в своем загадочном превосходстве величиной: «Сумасшедший, что ты его не знаешь, что ли?»

Резкие и неотесанные работяги, подчас проявляющие, к огорчению мастера, совсем уж мелочные (особенно ввиду окружающего их мраморного великолепия), корыстные интересы, тем не менее не перестают быть для Микеланджело единственной отдушиной в том мире, где царит удушье. Может быть, потому что они, как никто в фильме, словно защищены мрамором от пошлости – если не в жизни, то в искусстве. С особой очевидностью эстетическая взыскательность каменотесов проявляется в сцене, где ученик Микеланджело с восторгом читает им знаменитые в ту пору порнографические стишки Пьетро Аретино из Ареццо («повыше ноги мне закинь», «милее всех сокровищ мира твой жезл» и т. д.), а каррарцы негодуют и безоговорочно заключают: «Дрянной ваш поэт… Все они в Ареццо охальники и содомиты».

«ГРЕХ»

Режиссер Андрей Кончаловский

2019

Микеланджело, наблюдающий эти литературные посиделки со стороны, уже в следующей сцене как будто подхватывает высокий и взыскательный тон каррарцев, созвучный природе его вдохновения. Завидев прислонившуюся во сне к мраморной глыбе дочь бригадира, ренессансную красавицу Марию, Микеланджело спешит запечатлеть ее на бумаге в карандаше. «…Услада для глаз, благородна и достойна, – бормочет творец, – дух, обитающий в глубине моего сердца, проснулся и затрепетал так сильно… провидение посылает мне это создание, эту божественную красоту».