Он смотрел не как зритель. Он слушал как музыкант. Каждый резкий, яростный штрих был скрежетом металла по стеклу. Каждая жирная, вдавленная в бумагу тень — глухим, утробным гулом, от которого вибрирует в груди. Эти визуальные вопли были точной, безупречной партитурой того, что творилось у него в голове двадцать четыре часа в сутки.
Он остановился на последнем рисунке. Монстр с узнаваемо обаятельной, открытой, почти мальчишеской улыбкой. Улыбкой, которую художник одновременно любил и ненавидел до такой степени, что пытался стереть её с лица земли, но вместо этого лишь запечатлел навечно. Дэн поднёс альбом ближе, почти касаясь носом бумаги, ища в хищном оскале знакомые черты её бывшего.
И почувствовал запах. Не бумаги. Пахло пылью от ластика — едкий, горьковатый призрак сотен отчаянных, бессильных попыток стереть то, что уже стало частью листа. Запах борьбы. Запах поражения.
Лина сидела на холодном полу своей комнаты, обхватив колени. Пустота. После «Комнаты Тишины» она не чувствовала ни облегчения, ни очищения. Только звенящую, выстуженную, стерильную пустоту. Гнев, который был её топливом, её бронёй, её единственной опорой, просто испарился, оставив после себя дыру с гладкими, скользкими краями.
И в этой дыре родилась мысль, холодная и острая, как игла.
Альбом.
Её сердце остановилось. Потом забилось снова, но уже по-другому — сухо, панически, как пойманная в банку муха, бьющаяся о стекло.
Она оставила его в холле. На диване.
Это было хуже, чем оказаться голой. В дневнике были бы слова, а словам можно лгать. В альбоме была она сама. Вывернутая наизнанку. Без кожи.
Она вскочила. Колени хрустнули. Не чувствуя ног, она почти бегом спустилась по лестнице, замирая на последней ступеньке, прячась в тени, где запах пыли был гуще.
И увидела свой худший кошмар, ставший явью.
Дэн. Он сидел в тусклом, жёлтом свете единственной лампы и держал в руках её открытый альбом. Он не просто листал. Он смотрел. Он вглядывался в её монстров.
Первой реакцией была ярость — горячая, спасительная, заполняющая пустоту. Она шагнула из тени на свет.
— Наслаждаешься? — голос был тихим, но в каждом звуке звенел яд. — Нашёл развлечение поинтереснее сломанных часов?
Дэн медленно поднял на неё глаза. В них не было ни насмешки, ни отвращения, ни даже той унизительной жалости, которой она боялась больше всего. Только тяжёлое, глухое, почти братское узнавание, от которого у Лины перехватило дыхание.
Она заставила себя сделать ещё шаг, подойти ближе, чтобы он не видел, как дрожат её руки. Голос тоже начал дрожать.
— Что молчишь? Ищешь, что бы ещё… «починить»? Или это уже сломано достаточно, даже для тебя? Давай, скажи. Скажи, что это уродливая мазня. Что это…
Он перебил её. Не словом. Он медленно, с почти ритуальной аккуратностью, закрыл альбом. Хлопок обложки в тишине прозвучал как выстрел. Он не отдал, а протянул его ей обеими руками. Как нечто ценное. Как реликвию.
— Они… — он запнулся, ища слово, то единственно верное, которое не было бы ложью или оскорблением. — …живые.
Два слова. Простых. Неуклюжих.
Они пробили её броню насквозь. Не комплимент. Не оценка. Констатация факта. Признание. Вся её выстроенная из сарказма и цинизма оборона рассыпалась в прах. Она выхватила альбом из его рук, прижимая к груди как щит. Но было поздно.
Дэн не отвёл взгляд. Его палец — палец механика, музыканта, в заусенцах и пятнах машинного масла — поднялся и легко коснулся чёрной обложки, словно указывая на того самого монстра с изуродованной улыбкой.
— Вот этот… — сказал он тихо, почти шёпотом, словно боясь спугнуть что-то в этой комнате. — Он самый громкий.
Громкий.
Слово взорвалось в голове у Лины. Он услышал. Он услышал её беззвучный крик, её молчаливую ненависть, её застывший в графите вопль. Он перевёл её визуальный ад на единственно понятный ему язык — язык своего собственного, звукового кошмара.
Она смотрела на него, и впервые видела не просто странного, молчаливого парня, одержимого починкой хлама. Она видела человека, который смотрит на неё из такой же точно камеры-одиночки, с такими же обитыми звукоизоляцией стенами.
Она ничего не ответила. Просто кивнула. Один раз. Резко. И, развернувшись, ушла обратно вверх по лестнице, прижимая альбом к груди так сильно, что острые углы впивались в рёбра. Пустота внутри никуда не делась, но теперь у неё появился странный, едва различимый резонанс. Словно в соседней камере кто-то тоже стучал в стену.
Виктор заперся в номере «Орион». После перепалки на чердаке, после унизительного, полного поражения в споре с хаосом, его мир требовал восстановления. Его личность, построенная на фундаменте логики и контроля, дала трещину. Он должен был её заделать. Немедленно.
Он сел за стол. Достал лист бумаги, разлинованный им же с помощью линейки с точностью до миллиметра. Каллиграфическим, лишённым эмоций почерком вывел заголовок: «ПЛАН РЕИНТЕГРАЦИИ. ВЕРСИЯ 3.1».