Отель "Последний шанс" полностью

Он писал, и знакомые, как молитва, слова должны были вернуть ему чувство контроля. Но магия не работала. Его взгляд, против воли, снова и снова соскальзывал с листа и упирался в потолок.

Там, на идеально ровной, белой поверхности, проходила тонкая, но отчётливая тёмная линия.

Трещина.

Она начиналась у карниза, шла тонкой, едва заметной нитью, потом резко изгибалась, словно уклоняясь от невидимого препятствия, расширялась в уродливую паутину и снова истончалась, затухая где-то над центром комнаты. Она была единственной нелогичной, неправильной деталью в его строгом, симметричном номере «Орион». И она сводила его с ума.

Эта трещина была системной ошибкой. Дефектом в идеальной геометрии пространства. Она была таким же иррациональным, не поддающимся контролю фактором, как этот отель, как эта ядовитая женщина с чердака, как его собственное решение, разрушившее всё. Она была здесь, прямо над его головой, как неопровержимое, насмешливое доказательство: его система дала сбой, и мир больше не подчиняется его правилам.

Он пытался её не замечать. Заставлял себя смотреть на пункт 4: «Проработка легенды для объяснения полугодового перерыва в карьере (профессиональное выгорание, творческий отпуск, семейные обстоятельства — выбрать оптимальный вариант)…». Но буквы расплывались. Взгляд снова полз вверх, к этому тёмному шраму на белой коже потолка.

В порыве бессильной, холодной ярости он скомкал свой безупречный план. Бумага захрустела в тишине. Он не швырнул его, нет. Он аккуратно, с выверенным движением, опустил смятый комок в мусорную корзину. Контролируемый акт капитуляции.

Он подтащил к стене тяжёлый стул, отполированный до блеска. Взобрался на него. Дорогой шерстяной костюм стеснял движения. Его палец, привыкший к гладкой поверхности смартфона и холоду стали перьевой ручки, медленно, почти с суеверным страхом, поднялся и коснулся потолка. Он ощутил прохладную, сухую шероховатость побелки, а потом — пустоту. Края трещины были острыми, как у разбитого фарфора. Он провёл по ней кончиком пальца, от самого начала до конца, изучая её непредсказуемый, хаотичный маршрут.

Он не пытался её заделать. Он просто стоял на стуле в полной тишине и изучал этот дефект. Словно пытался прочесть в нём какое-то зашифрованное послание, понять его логику.

Именно в этот момент, когда его палец замер на самом широком участке разлома, там, где трещина расходилась звездой, в его голове родилось новое, холодное и кристально ясное подозрение. Оно было лишено эмоций. Чистая, голая гипотеза.

А что, если его присутствие здесь, в этом номере, под этой конкретной, уродливой трещиной, — это не случайность?

Что, если он сам — всего лишь точно рассчитанная, запланированная трещина в чьём-то чужом, непостижимом плане?

Кабинет Элеоноры существовал вне времени отеля. Здесь не пахло солью и гниющей на берегу ламинарией, не было слышно, как стонут под чьими-то шагами старые половицы. Воздух был неподвижен, почти стерилен, пропитан лишь тонким, кисловатым ароматом архивной пыли и терпким духом полированного дерева. Единственная настольная лампа с малахитовым абажуром выливала на столешницу круг плотного, тёплого света, оставляя остальную комнату в густых, бархатных тенях, где мебель казалась массивнее, а углы — глубже.

Элеонора двигалась с выверенной, нечеловеческой точностью хирурга, приступающего к сложной операции. Щёлкнул медный замок ящика стола. Она не достала из него папку — слишком грубо, слишком обыденно. Она извлекла три предмета по одному, словно реликвии из алтаря, и разложила их на полированной поверхности в строгом, известном лишь ей порядке. Это был её личный ритуал, способ заземлиться, превратить бесформенное, воющее горе в чёткую, управляемую структуру. В уравнение.