Отель "Последний шанс" полностью

Первым лёг на стол официальный отчёт. Гладкая, плотная бумага с водяными знаками банка «Глобус-Инвест». Она не читала сухой, бездушный текст о списании безнадёжного долга, о ликвидации нерентабельных активов. Её палец, прохладный и сухой, скользнул сразу на последнюю страницу. Список фамилий. Аналитическая группа, готовившая заключение. Она нашла ту, что искала. В. А. Соколовский. Виктор. Она не испытывала к нему ненависти; ненависть была слишком горячей, слишком хаотичной эмоцией для её нынешнего состояния. Она испытывала холодное, почти научное любопытство патологоанатома. Он был винтиком в огромной машине, которая перемолола жизнь её мужа. Но машина состояла из винтиков. И чтобы понять, как она сломалась — или как её сломали, — нужно изучить каждый. Она смотрела на фамилию, и перед глазами вставала не его растерянная, вечно недовольная физиономия, а их старая кухня, залитая предзакатным, медовым солнцем, и её муж, молча смотревший в окно, уже всё для себя решив. Виктор был последним, кто видел цифры на бумаге. Элеонора видела результат, вынесенный из запертой ванной.

Следующей на свет легла ксерокопия. Дешёвая, сероватая бумага, хрупкая на сгибах, почти прозрачная. Медицинское заключение. Диагноз, напечатанный на старой машинке с западающей буквой «д»: Ушиб грудной клетки. Гематома мягких тканей. Рекомендация: покой и наблюдение. И подпись, размашистая, уверенная, почти каллиграфическая: Зав. отделением А. П. Логинов. Отец Лины. Элеонора смотрела на эту самодовольную подпись, и воспоминания накатывали не волной, а медленным, удушающим приливом. Запах больничного коридора — едкая смесь хлорки и глухого отчаяния. Её сын, морщась после аварии, говорил, что болит не снаружи, а где-то глубоко внутри, словно что-то оборвалось. Снисходительная улыбка этого Логинова, его отеческие слова о «мальчишеской панике» и «повышенной эмоциональности». «Ушиб», — сказал он с непоколебимой уверенностью человека, который никогда не сомневается. Через два дня этот «ушиб» оказался разрывом селезёнки и внутренним кровотечением. Она винила его не в злом умысле, нет. Она винила его в худшем — в профессиональном высокомерии, в той самодовольной слепоте, которая убивает надёжнее яда. Он не заметил трещину в фундаменте. И весь дом рухнул.

Третий предмет был не документом. Это была вырванная из школьной тетради в клетку страница, сложенная вчетверо. Она развернула её с предельной осторожностью, словно это было крыло бабочки.

Когда город спит под слоем пепла,

Я иду по проводам…

Неуклюжий мальчишеский почерк. Слова хита Дэна. Её сын переписал их, готовясь к школьному вечеру. В углу страницы было нарисовано кривое, бесконечно трогательное сердечко и дата. За неделю до аварии. Палец Элеоноры замер, коснувшись не слов, а этого неумелого рисунка.

Её дыхание на долю секунды сбилось. Замерло в горле. Губы едва заметно дрогнули, словно собираясь беззвучно произнести имя. Железный контроль, выкованный годами дисциплины, на мгновение испарился, и в глубине глаз, на самом дне, блеснула невыносимая, чистая, как алмаз, материнская боль. Несгибаемая, не отравленная планами мести или искупления. Просто боль.

Она тут же одёрнула себя. Резко, почти физически жёстко. Сжала кулак так, что побелели костяшки. Скорбь — это трясина. А она построила на краю этой трясины маяк. Она не оплакивала. Она использовала. Её горе было топливом, холодным и бесконечно эффективным.

Она аккуратно сложила листок по старым, ветхим сгибам. Потом отчёт. Потом ксерокопию. Ритуал был завершён. Боль снова была заперта, превращена в катализатор. Элеонора сидела в круге света, прямая, как статуя, и думала не о прошлом. Она думала о переменных, которые ввела в своё уравнение. И о результате, который должен был получиться. Не мог не получиться.

Сон не шёл. Номер «Орион» с его идеальной, выверенной симметрией теперь ощущался как камера предварительного заключения. Стены давили, а трещина на потолке перестала быть мелким строительным дефектом. Она расползлась, превратилась в насмешливую ухмылку, в иероглиф, который он не мог, но отчаянно должен был расшифровать.

Его новая гипотеза — холодная, бредовая, но пугающе логичная, выстроенная на зыбкой почве интуиции — требовала действия. Он вышел в коридор. Тишина отеля была иной, чем днём — плотной, вязкой, словно воздух загустел. Его шаги по старым половицам звучали оглушительно в этой мёртвой акустике. Он ходил взад-вперёд по длинному, гулкому коридору, заложив руки за спину, как лев в слишком узкой клетке. Он пытался выстроить цепочку: прибытие, идиотские номера-созвездия, странные ритуалы, Элеонора, её хирургически точные вопросы… Всё это не могло быть случайностью. Его система анализа сбоила, отказывалась принимать иррациональные вводные, но интуиция, тот самый дикий, первобытный зверь, которого он презирал и боялся, твердила одно: он в ловушке.