Так закончилась эпоха пророчицы Полины. И началась эпоха моих ошибок.
К вечеру задний двор атли опустел. Утихла суета и плач, причитания, прощальные речи, напичканные пафосом и никому не нужными теперь похвалами прошлых поступков. Люди унесли свою грусть и слезы, последние комья земли улеглись на могиле, а сама она покрылась ворохом цветов. Будто бы цветы могут выразить всю степень боли…
Не могут.
Влад стоял, сложив руки за спиной, и буравил цветы взглядом. Хотя, наверное, не их, а землю под ними. Небось хотел выжечь ее, добраться до тела Полины и вытащить его, вдохнуть жизнь в бездвижные члены, окрасить румянцем бледные щеки.
Против смерти он был бессилен, и бессилие, несомненно, злило. Поэтому я просто взяла его за руку, чтобы он мог с кем-то поделиться своей яростью. Я привыкла делить все его печали поровну, а иногда мне хотелось взять их все, переварить, выстрадать самой, потому что было просто невыносимо смотреть, как они едят его изнутри.
– Замерзла?
Голос, пустой и безжизненный, вернул меня в реальность. Вечер и правда принес прохладу, покрыл гусиной кожей плечи, но холода я не чувствовала. С чувствами вообще было туго, они будто притупились, как головная боль от спазмолитика, и я безразлично проигнорировала целых три сообщения от Богдана.
Стемнело. Луна на небе налилась желтым и пьяно улыбалась, разливая свет по территории двора.
– Идем, – сказал Влад, отвернулся и зашагал прочь, к дому. Я семенила за ним, мысленно считая шаги. Дом атли наполнился скорбью, как бутылка – водой. Скорбь плескалась где-то под потолком, у самой люстры, медленно опускаясь ядовитым облаком, а те, кто ходил по полу, вынужден был ее глотать.
Мы поднялись по лестнице. Я молчала, Влад тоже, так мы и шли молча – до самой его комнаты. И после того, как вошли, продолжали молчать. Темные шторы почти полностью закрывали большое окно, отчего комната казалась мрачной и пугающей. Несмотря на то, что постель после похорон полностью сменили, я не могла отделаться от чувства, что на ней все еще остался след Полины. Впечатался в подушки, матрас, и не уйдет отсюда еще долго, отчего мне стало до ужаса жутко, мерзко даже. И плечи затряслись от отвращения и страха.
– Совсем озябла. – Влад, наконец, обратил на меня внимание, выдвинул ящик комода и достал клетчатый темный плед, в который я с удовольствием завернулась. Чувство отвращения никуда не ушло, но стало теплее. – Извини.
– Ничего. – Я выдавила из себя подобие улыбки, чтобы как-то его подбодрить. – Ты… как ты вообще?
Он пожал плечами и усмехнулся. Отвернулся к окну, не полностью, а лишь наполовину, словно стеснялся части своих эмоций, слабости, которую привык прятать ото всех.
От меня не спрячешь.
Я подошла ближе, ткнулась лбом ему в плечо, зажмурилась от удовольствия, когда его рука скользнула по моей спине. Давно мы вот так близко не общались. Точнее, не молчали вместе. Я и не понимала, насколько соскучилась.
– Ты останешься? – спросил он устало и, кажется, зевнул.
– Конечно.
Он прижал меня к себе сильнее, а затем выпустил из объятий и присел на кровать. Посмотрел снизу вверх каким-то странным пристальным взглядом, от которого сердце застучало сильнее, к лицу прилила кровь, а в груди стало горячо и тесно.
В заднем кармане джинсов зазвонил телефон – резко, настойчиво. И невообразимо бестактно. Я быстро достала его, с дисплея нахально смотрел Богдан. Какого черта вообще?! Он же никогда не звонит.
Сбросила как-то машинально, не задумываясь. И виновато посмотрела на Влада.
– Если тебе нужно… – начал было он, но я перебила:
– Это не срочно.
– Хорошо.
Я люблю его улыбку. Даже когда она вот такая – усталая и грустная. Когда он улыбается, мир становится светлее. А когда при этом за руки берет, вообще охватывает чувство, похожее на блаженство.
Ставший ненужным плед сиротливо упал к моим ногам.
– Я устал, – признался Влад, сжимая мои трясущиеся ладони. – Она утомила меня. Наверное, все это к лучшему, как считаешь?
Считаю ли я правильным, что он несчастен? Конечно, нет. Но с другой стороны, она больше не станет его мучить…
– Думаю, тебе стоит отдохнуть. Завтра утром…
– Ты правда останешься?
Вопрос был настойчивым, яростным даже, и я сбилась с мысли. Только и могла, что стоять и смотреть ему в глаза, тушуясь под резким взглядом. Влад ждал ответа, а я растеряла все слова. Не понимая, когда успела подойти так близко, когда он успел меня обнять. По коже, все еще охваченной ознобом, пробегали электрические разряды.
– Конечно! Буду с тобой, сколько скажешь. До утра, если нужно…
– А если я попрошу тебя остаться насовсем?
Вдох застревает в горле, когда он говорит это. И сердце, кажется, перестает стучать. «Мне это послышалось, – твержу я себе. – Только послышалось». Но нет, не послышалось. Его губы касаются щеки в опасной близости к моим губам. Он так никогда… ни разу прежде…
– Останься со мной, Дашка…
Мое «хорошо» глушится поцелуем – тоже, по-моему, неплохой ответ.
Убедительный.
