Непредсказуемое поведение пожилой женщины, переход от крайней степени презрения к лести навели Мануэля на мысль, что старуха выжила из ума. У него было такое впечатление, будто он общается с сумасшедшей. Впрочем, маркиза говорила спокойным и примирительным тоном, но в нем чувствовался тот стальной стержень, который это семейство ковало веками.
— Мы не будем чинить никаких препятствий или натравливать на вас служителей закона, так что можете развлекаться как угодно: собирать урожай или заниматься производством вина, — добавила старуха, демонстрируя, что прекрасно осведомлена о передвижениях писателя.
Мануэль подумал было, что ее информирует Даниэль, когда вспомнил, что заметил на верхнем этаже особняка темную фигуру, когда садился в машину управляющего. Маркиза, словно ворона, наблюдала за ним из своего гнезда.
— С удовольствием распоряжайтесь своим наследством, управляйте бизнесом и активами и обеспечьте бедной старухе достойное финансовое содержание до конца ее дней, — с улыбкой добавила Сесилия де Давила, словно находила это предложение особенно забавным. Десны ее были настолько красными, что создавалось впечатление, будто они кровоточат. Ортигоса с удивлением поймал себя на том, насколько удачно этот штрих дополняет жестокий образ хозяйки поместья.
Маркиза сделала многозначительную паузу и стерла с лица всякое подобие улыбки. Теперь губы ее сжались в прямую линию.
— Но если вы думаете, что теперь вправе считать себя членом нашей семьи, то ошибаетесь. Вы здесь чужой, и никакие имеющие законную силу документы этого не изменят. Ас Грилейрас никогда не станет вашим домом, а живущие здесь люди — вашими родственниками. Убирайтесь и больше никогда не возвращайтесь сюда.
Обе женщины встали из-за стола и направились к двери рядом с камином. Сиделка открыла ее и отошла в сторону, чтобы пропустить хозяйку. Маркиза обернулась и посмотрела на Мануэля с таким видом, будто удивлялась, что он еще здесь.
— Аудиенция закончена, — сказала она. — Уверена, вы сможете найти выход.
И старуха скрылась в комнате вместе со служанкой, которая наградила писателя презрительным взглядом, прежде чем прикрыть за собой дверь.
Ортигоса еще немного посидел у камина с чашкой недопитого чая в руках. Если б кто-нибудь сейчас его увидел, то решил бы, что ему оказали сердечный прием. Мануэль чувствовал странную слабость, будто какой-то хищник или вампир припал губами к его шее и высосал всю кровь и жизненную энергию. Целью угроз и насмешек, которые источала эта многоголовая гидра, было не столько ранить чувства писателя, сколько развлечься. Ортигоса понял, что его держали за дурака, и затрясся от негодования. Он обогнул диван, утопая в толстом ковре, и, ощущая, что за ним наблюдают, подумал: «Больше никогда в жизни».
Затем вышел в коридор и направился в сторону широких солнечных потоков, лившихся из окон на лестницу. Проходя мимо двери комнаты Альваро, писатель увидел, что она приоткрыта. Он вошел и взял из тумбочки книгу, затем быстро набрал код на двери сейфа и достал оттуда все содержимое, включая экземпляр романа «Цена отречения». Вынув фотографию из рамки, засунул ее вместе с документами в книгу. Затем вспомнил про кольцо и бросил взгляд на руку. Две полоски желтого металла поблескивали на пальце, сливаясь в единое целое. Мануэль вышел из спальни.
На кухне он в изнеможении опустился на стул около дровяной печи.
— Эрминия, ты, кажется, предлагала мне чашечку кофе? Что-то чай, которым меня угощала старая маркиза, встал поперек горла. Не удивлюсь, если она добавила туда яду.
Экономка грустно посмотрела на писателя.
— Ну, вот ты и познакомился с Вороной… Я очень сожалею о том, что произошло. Сантьяго был на конюшне. Он видел, как ты вошел в кухню, и явился с расспросами. Я не могла ему лгать.
— Я все понимаю, Эрминия, не переживай. Брат Альваро весьма неуравновешен, так что его реакция была предсказуема.
— Об этом я и хотела поговорить, — сказала экономка, беря стул и устраиваясь рядом с Мануэлем. — Ты уже знаешь, что я нянчила сыновей старого маркиза с самого рождения и любила их больше, чем родная мать. Я хорошо знаю Сантьяго, он неплохой человек.
Ортигоса хотел было возразить, но Эрминия его перебила:
— Он очень импульсивный, это правда. Из-за слабости характера. Когда Сантьяго был маленьким, то ластился к Альваро, словно любимый пес. А в подростковом возрасте пытался завоевать любовь отца. В этом доме его всегда считали пустым местом. Альваро был сильным, Фран пользовался благосклонностью, а их среднего брата — пухлого, вечно ноющего мальчика — старый маркиз презирал и даже не пытался этого скрыть. Но, несмотря ни на что, Сантьяго любил братьев больше всего на свете.
— Это еще ни о чем не говорит, — возразил писатель.
