Столик в углу, под приглушенным цветным абажуром светом и, конечно, оборудованный техникой для записи.
— Я несказанно рад принимать друга моего друга Макса. Это замечательный человек. Знали бы вы его в годы Сопротивления, когда мы подыхали в рудниках. Может быть, благодаря оптимизму Макса я и выжил. У него ведь за плечами было два смертных приговора.
Потом начался осторожный расспрос о привычках, женщинах. Поинтересовался, есть ли у Баркова жена. Узнав, что жены нет, в полушутливой форме воскликнул:
— Алексис, мы можем найти тебе прекрасную жену, бельгийку. Их отличает от всех женщин мира верность и преданность. У нас красивые женщины. Северяне приезжают к нам выбирать себе невест. Здесь ярмарка невест, — все еще полушутя говорил Сатувье, но Алексей видел, как внимательно ощупывают его лицо холодные глаза бельгийца. — Женщины это наша гордость! Мы пойдем с тобой в спортивный клуб университета, и ты сам увидишь, что холостяком у нас не останешься. Правда, вам, наверное, запрещено жениться на иностранках? Коммунистическая мораль не позволяет? Хотя, говорят, были случаи…
— Были, были, сейчас не сталинское время. Захочешь жениться — женись, лишь бы она была достойна, любила и не была империалистической шпионкой. — Барков со смехом подбросил дров в огонь костра, который начал раздувать Сатувье. «Значит, вы, господин Алан, хотели бы мне подсунуть девку. Что-то уж очень быстро, едва переступил порог заграницы. Меня еще надо обхаживать. Или припекает?»
— У нас нет шпионок, но есть женщины другого типа, — продолжил эту тему Сатувье. — Мужчине нельзя долго жить без женщины. Это ожидает и тебя, Алексис. Ты не стесняйся, только скажи мне, мы же мужчины. Это не уличные девки.
Чем больше пил Сатувье, а он явно не ограничивал себя, тем становился болтливее. Алексей не мог понять: или он так ловко притворяется, или на самом деле поднабрался. Поэтому Барков решил, что настало время пьяной откровенности.
— Ты мне нравишься, — признался он бельгийцу. — Правильно говорил Макс, что ты обаятельный мужик. Кто с тобой проведет один вечер, тот становится преданным другом. Хочу сразу сказать, что я работаю на КГБ. Но если бы я не стал их агентом, они бы меня не выпустили за границу. Такая уж у нас жизнь! Хочешь карьеры — будь в КГБ! Доноси на кого-нибудь: коллегу, соседа, товарища.
— Мне это хорошо известно, — промямлил пьяно бельгиец, как показалось Баркову, несколько ошарашенный такой откровенностью. — Все ваши журналисты — агенты КГБ, всякие делегации из России напичканы сотрудниками КГБ. А чем ты красивее их? Давай выпьем, у меня есть тост: за агента КГБ — моего друга Алексиса!
Барков быстро прокрутил в голове все, что выдал Сатувье. Он прекрасно знал, что завтра начнется анализ его признания, которое записано на пленку. Нет, фальши нет, все как и рассчитывали в Москве. «Признание должно содержать и откровенность, и сожаление, и безвыходность, и „чистую правду“, — наставлял Герман Николаевич Лазарев. — Чтобы не было фальши и навязывания информации о КГБ. Иначе они тебя раскусят. Пусть спрашивают…»
— А наш друг Макс тоже агент КГБ? — пьяно поинтересовался бельгиец, и Барков уставился на него, понимая, куда он клонит.
— Нет, он дурак и кретин, одним словом — чистюля. Взял бы нацарапал как патриот пару телег на каких-нибудь писателей про их антисоветские взгляды — и ездил бы за границу, как все патриоты.
— И у тебя там друзья в КГБ? — почти заплетающимся языком спросил Сатувье. — Может, есть друзья в Одессе?
«Э-э-э! Аланчик, ты очень много хочешь узнать за один раз. Что же ты так неосторожен? Думаешь, наверно, что я пьян как свинья и со мной можно таким вот образом? Как любил говорить один мой друг: „Не рассказывай сразу все — приглашать не будут“».
— У меня везде друзья, — начал он хвастать, как и положено. — В КГБ, в МВД, я был даже на приеме у Щелокова, мы с ним сфотографировались, в Совмине имею приятелей.
— А в Министерстве обороны? — продолжал терять контроль Сатувье.
— У меня в Генштабе есть приятель, Генка Овчинников. Он в Десятом главном управлении Генштаба. Мы часто употребляли по рюмке чая. Веселый мужик, компанейский.
— Что такое «по рюмке чая»? Наркотики?
— Нет, пили водку, а говорим — «по рюмке чая».
Барков допил виски, высыпал в рот остатки льда и пьяно уставился на бельгийца.
— Я дошел до кондиции. Сейчас развалюсь. Друг, отвези меня на квартиру. Сейчас я посмотрю, как называется улица.
— Не надо, я знаю, где ты живешь. Только я тебя отведу в комнату, где ты выспишься, а утром поедешь домой.
«А откуда ты знаешь, где я живу, бельгийский шпион? Тебе не положено было знать, если бы ты не готовился к встрече со мной. Ты меня ждал — и я пришел. Плохо контролируешь себя, Аланчик!»
