А вскоре я подложил ему новую свинью. Из Сирии пришел бюллетень с нашими публикациями, рукописи которых мы засылали в разные арабские страны. На последней странице было напечатано наверху всего две строчки, а внизу стояла большая печать департамента печати сирийского правительства. Мне пришла идея сделать письмо Давыдову из департамента печати Сирии. Я отрезал две напечатанные строчки, и получился хороший бланк с печатью. Текст сочинить было пустяком: «Уважаемый господин Давыдов! Сирийский департамент печати уведомляет вас, что написанный вами комментарий „Арабская земля в огне“ опубликован в газетах: „Аль-Ахбар“, „Аль-Ахрам“, „Ас Суар“. Причитающийся вам гонорар в размере ста сирийских фунтов вы можете получить в Государственном банке СССР». Далее номер счета и другие реквизиты.
Саша Алиханова быстро перевела на французский и сразу напечатала на машинке. Для верности я сходил в Первый отдел и попросил засургучить конверт. Девушка снисходительно улыбнулась, понимая наш розыгрыш, и позвонила Давыдову, чтобы получил пакет.
По звонку Давыдов сбегал в Первый отдел и возвратился с очумелыми глазами.
— Ребята, — позвал он нас таинственно, — мне перевели из Сирии сто фунтов за мой комментарий.
Была пауза, мы напряженно молчали. Только Саша Смирнов, который только что возвратился из Сирии из командировки, выдавил:
— Это же целое богатство! На один фунт можно купить пар пять носков, женских колготок.
— При чем тут колготки? — возмутился Коля. — Речь идет о политическом признании нашего товарища как международного журналиста.
— Не скажи, Коля, — воскликнула Саша Алиханова. — Признание признанием, а сто фунтов — это тебе не кот наплакал. Хотела бы я получить такую кучу денег. Уж я бы нашла, что с ними сделать. Я просто сейчас, в данную минуту, думаю, что с Эввика причитается: такое в нашей практике впервые. Если ты не поставишь нам шампанского, то мы тебя будем презирать.
Конечно, мы все переключились на вымогательство, чувствуя, что именно сейчас сердце Давыдова дрогнуло и надо вытащить у него из клюва минимум десятку. На удивление, он быстро сдался, даже не оказав минимального сопротивления. Саша Смирнов взял у него десятку и собрался сбегать в магазин, чтобы обеспечить нам вечерний шахматный турнир, но Володя сказал:
— Я иду с тобой. У меня есть кое-какие вопросы, ты меня просветишь, — и они дружно выкатились за дверь. Мы еще несколько секунд держали паузу, а потом начали восхищаться, какие же мы все умные. Только один среди нас оказался скептиком, это Женька Евсеев. Как-то меня шепотом просветил Коля Ситников:
— Евсеев был племянником Бориса Пономарева — секретаря ЦК КПСС и слыл ужасным антисемитом. Это он первым раскопал еврейское происхождение Володи Давыдова, Юлиана Семенова, утверждал в каком-то комментарии, что Жорж Помпиду, французский президент, был тоже еврей, жена Леонида Брежнева — еврейка и еще массу других знаменитых, но скрытых евреев. Единственное, о чем он умолчал, — добавил Коля, — что Борис Пономарев вовсе не Пономарев, а то ли Штернберг, то ли Штернблум. А Женька, вглядись, как две капли воды похож на дядю.
И тут я вспомнил Евсеева: он работал в Каире то ли секретарем по культурным вопросам, то ли пресс-секретарем. Однажды, на приеме во французском посольстве, он до того набрался дармовых виски и коньяка, что спрыгнул прямо в костюме в бассейн. И после такого оригинального купания быстренько улетел в Москву сушиться. Другой после подобного купания положил бы партийный билет на стол, а уж в АПН, во всяком случае, не работал.
Меня подмывало в ответ на доверие Коли Ситникова рассказать ему этот анекдот из жизни Женьки, но я был верен своему правилу — держать язык за зубами. У Коли от таких знаний не прибудет, а у меня может сильно убыть, если кто дознается, что это от меня вышло.
Евсеев сказал:
— Нашли, над кем потешаться. Он же идиот, такого даже неприятно разыгрывать. Меня бы попробовали — слабо!
Вечером мы выпили за здоровье нашего знаменитого коллеги Вовы Давыдова, сыграли в шахматы и легкомысленно забыли этот эпизод, который получил продолжение на следующий день. Давыдов, ничего никому не говоря, пошел в банк. Что там и как было, никто не знает, только он вернулся в редакцию разъяренным тигром и, не стесняясь наших женщин, осыпал нас всех таким отборным матом, что я даже подумал, уж не преподают ли в Институте международных отношений историю развития мата под руководством кандидата наук мадам Галкиной-Федорук. Когда у него иссяк боцманский запас и он сел на свое место, мне стало как-то даже стыдно. Я представил себе весь идиотизм положения, в которое он попал в банке. Мне показалось, что все участники этой шутки чувствовали себя так же неуютно, как и я, но вслух не высказывались. Один Евсеев криво усмехался, демонстрируя Давыдову и нам всем свое антисемитское презрение. Правду говорят, что самые большие антисемиты — это либо полукровки, как Женька, либо сами евреи, скрывающие свою национальность. И мне очень захотелось найти повод и врезать по-настоящему Евсееву, но тонко и умно.
