— Он прихворнул, ему очень неможется, — продолжая кидать лапшу всем остальным на развешенные уши, ответил я печально.
— Сколько ему уже стукнуло? — поинтересовался Коля.
— Думаю, в этом году будет сто тридцать два.
Нина Столярова, которую все звали здесь турчанкой, потому что она была темноволосой и специализировалась по Турции, открыла от удивления рот, потом засмеялась.
— Ребята, они нас дурачат!
Все сразу загалдели, засмеялись. Но Саша не унималась:
— Так кто вас толкнул к нам в редакцию?
— Если честно, то я дальний родственник Сметанина. — Я имел в виду главного редактора нашей редакции. Все дружно засмеялись, так как видели, что в редакцию вошел сам Сметанин, а я сидел на краю стола к нему спиной. Наверно, подкожными нервами я почувствовал кого-то позади, а попусту оглядываться не был приучен, сразу же среагировал: — В прошлом году я был в местах проживания своих первых прародителей — Адама и Евы, в долине Баалбека. Поел яблок из зебданского сада, после чего прозрел до такой степени, что уяснил — все люди на земле родственники. Для тугодумов сообщаю — именно по этой линии мы родственники с товарищем Сметаниным. Но это, я надеюсь, «антр ну» — между нами.
— Конечно! — услышал я басовитый голос Сметанина и оглянулся. Он был выше меня ростом и как бы спускал мне сверху вниз отеческую улыбку.
Мне отвели хорошее место у окна. Стол достался без дверцы, и постоянным спутником этого стола была пишущая машинка «Оптима», на которой умели писать Коля Ситников и, конечно, я.
Еще один человек заслуживал того, чтобы о нем кое-что сказать. У него было два имени и две фамилии: по матери он был русский — Вова Давыдов, а по отцу еврей — Эввик Аппель. И куда его больше всего тянуло, трудно сказать, но национальные черты в нем прорезались довольно явно. Например, он любил выпить и позволял это себе каждый день в обед в Доме журналиста. К вечеру он был уже настоящий русский Вовка Давыдов с глазами навыкате и треугольной головой, как выразился один остряк: «Там, где думает, — поуже, там, где пьет и жрет, — пошире». Зато еврей в нем прорезался на каждом шагу: был патологически жаден. Чтобы вытянуть из него трешку, надо было что-нибудь изобретать. Я, конечно, сам в себе не подозревал две вещи: я мог изобрести что-то такое, что даже Эввик безропотно отдавал трешку на общее благо: пару бутылок вина, которые нам были нужны во время шахматных сражений после работы. И второе: умение организовать розыгрыши своих коллег. Конечно, чаще всего тут попадался Эввик, он был просто создан для того, чтобы его разыгрывали. Однажды вечером за шахматами мы очень захотели выпить вина, а денег перед получкой ни у кого не было. Но мы были уверены, что у Давыдова они, как всегда, есть. И я придумал — сбор средств на покупку музыкальных инструментов. Составил подписной лист по всей форме. Для правдоподобности первой поставил фамилию Широяна и против его фамилии сумму — пять рублей. Сурен, не вникая в детали, расписался в листе, и мы пошли, делая вид, что собираем деньги на инструменты для организации в редакции музыкальной самодеятельности. Когда в отделе стран Ближнего Востока уже все расписались, что якобы сдали деньги, настала очередь Давыдова. Он сразу заерзал в кресле и заскулил, что уже два дня сидит без гроша. Но нас так просто не спихнешь с доски, если даже мы сидим на самом краю. Все стали стыдить Вову:
— Ты чего отрываешься от коллектива. Смотри, даже Сурен сдал пять рублей. Придет Сметанин и он сдаст, — этим я его доконал. На грех, он вытащил из кармана червонец, а сдачи дать ему мы не могли по причине отсутствия даже одного рубля. Вова сразу сказал, что он сбегает в буфет разменяет. В наши планы не входило выпускать его на свободу, там он может с кем-нибудь пообщаться, и наша затея лопнет как мыльный пузырь.
— Зачем ты пойдешь? — заартачился я, ты еще, чего доброго, сбежишь или потеряешь червонец, а мне надо сдавать ведомость. Вон Саша идет пить кофе, она и разменяет.
Саша сразу врубилась, выхватила у Эввика десятку и скрылась за дверью. Все прошло нормально, мы ему тоже налили почти стакан вина. Но тут в редакцию к нам зашла предпрофкома Римма.
Эввик, конечно, насел на нее:
— Когда уж вы прекратите заниматься поборами с бедных редакторов? Разве профком не может сам купить для нас музыкальные инструменты?
Наступила мертвая тишина, лишь Коля Ситников как держал стакан с вином, так и упал на стул. Римма оглядела нас всех, в уме ей не откажешь, она все поняла.
— Володя, когда же ты повзрослеешь? — И она вышла из редакции.
