На всякий случай Иван Александрович неприметно поотодвинулся в сторону и завернулся в плащ поплотней, показывая всем своим видом, что готовится спать. Его не тянуло сходиться с каждым случайным попутчиком, как чувствительный Карамзин сходился на каждой странице. Бог с ними. Он предпочитал, чтобы его не тревожил никто.
Приподняв свое шелковое ведро, толстяк учтиво представился, ни к кому не обращаясь в отдельности:
– Радецкий, служу у Паскевич!
Напротив широко и достойно возвышался артиллерийский полковник с непроницаемым важным лицом, выражавшим презрение ко всему, что не носило полковничьих эполет. Острые иглы колючих недоброжелательных глаз испепелили штатского франта. Голос прогнусавил намеренно:
– Э, позвольте, любезный, фельдмаршал Радецкий расквартирован в Ломбардии, так что физической возможности не имеет нести службу под началом Паскевича, тоже, как известно, фельдмаршала, который в настоящее время находится мертв и пребывает в раю за заслуги перед царем и отечеством.
Видимо довольный произведенным эффектом, победно сияя гладким лицом, толстяк охотно рассыпался бубенцами угодливого смешка:
– Вы можете не сомневаться, ваше превосходительство, я, точно, Радецкий…
Толстяк засмеялся громче, радостным смехом, выставляя длинные зубы:
– Я сужу метрдотелем у вдовы Эриванского победителя, княгини Елизаветы Алексеевны Паскевич, между прочим, в девичестве Грибоедовой, кузины нашего прославленного поэта.
Толстяк со значением выдержал паузу:
– О, я лучший метрдотель во всем Царстве Польском. По этой части я знаю исключительно всё. Перу моему принадлежит известная книга «Альманах гастронома». Имя мо, вас смею уверить, войдет в историю кулинарного дела, как Бешамель и другие, и даже в историю российской общественной мысли, да, да, если не в историю российской словесности, возможно, вблизи двоюродного брата княгини. Вы только представьте себе, ведь это из моего альманаха пресловутый Елагин вычеркнул пресловутое выражение «вольный дух», которое я относил к пирогам! Толстяк с удовлетворением фыркнул, толкнув вверх прямыми пальцами веселого вида ведро, которое кокетливо сползло на затылок:
– Он большой оригинал, ваш досточтимый Елагин. Вольный дух карандашом, даже красным, перечеркнуть невозможно, как невозможно перечеркнуть написанное двоюродным братом княгини. У нас в Польше все только и думают о свободе. Политическая ситуация в Европе благоприятствует нам. После Парижского мира Англия и Франция соглашаются поддержать нашу борьбу за нашу свободу. Если это в самом деле случится, мы наконец завоюем нашу долгожданную независимость.
В глазах полковника точно вспыхнули фитили:
– Прошу не забывать вас, милостивый государь, что я офицер русской армии!
Толстяк легким движением воротил на прежнее место ведро:
– Вы мой попутчик, а попутчики должны быть друзьями.
К презрению в голосе полковника прибавилась ненависть:
– Однако же я прошу вас не произносить ничего, что могло бы повредить интересам России и задеть честь российского офицера!
Толстяк примирительно улыбнулся:
– Никакие слова не в силах повредить интересам России…
Полковник выпрямился, выставив грудь, и с наглым вызовом раскатил:
– Прош-ш-шу-у-у вва-а-ас!
Толстяк предложил с полнейшим добродушием на круглом лице:
– Отлично, давайте поговорим о торговых делах, торговля крайне полезна для всех, особенно полезна России.
Кривя губы, сбавляя тон, полковник отмахнулся пренебрежительно:
– Торговля не входит в сферу моих интересов.
Толстяк ссутулился со скукой в глазах, сунул руки в плотных перчатках между колен, туго обтянутых голубоватыми брюками дорогого лионского шелка, и озадаченно смолк.
Уверенный в том, что в такую минуту на него не обращают внимания, Иван Александрович бросил на толстяка сочувственный взгляд.
Толстяк взметнулся, поднял голову, увлеченно заговорил, распахивая плащ на широкой груди, подсаживаясь поближе:
– А вы мсье Гончаров? Я угадал? Я видел перечень пассажиров и за честь себе положил познакомиться с вами!
Миролюбиво чертыхнувшись в душе, нехотя приподняв будто сонные веки, однако не поворотив головы, лишь слегка скосив пустые глаза, он приподнял дорожную круглую низкую шляпу.
Карета качнулась, ухнув в ещё одну дорожную яму. Придерживая грозившее свалиться ведро, толстяк привалился к нему и с веселым восторгом обрушил на его голову град своего вдохновения:
– О, я читал вашу книгу! Она произвела на меня впечатление, да, впечатление, именно так! Однако же позвольте сделать вам одно замечание, так сказать, рядового читателя!
Не дожидаясь его позволения, для удобства беседы скинув ведро, поставив его себе на колени, толстяк бодро, но укоризненно изъяснил:
