– Вы слишком жестоки к этому мальчику! Согласен, согласен: надо уметь делать дело, я ведь сам деловой человек! Но мечтать, о, мечтать так хорошо! Могу вам доложить о себе: я кое-чего добился в жизни исключительно собственными трудами, занимаю прочное и, смею сказать, почетное место, мадам уверяет, что я в её доме не заменим, моя будущность, само собой, обеспечена! Но! Я продолжаю мечтать! Мечты не мешают распоряжаться по дому, поверьте! Я бы сказал даже: напротив! Я не люблю реальной литературы! Для чего описывать грязь? Литература обязана показывать только светлые стороны жизни! У нас есть успехи! У нас есть достижения! Человеческая мысль не стоит же на месте! Человеческая мысль прогрессирует неумолимо! Так представьте нам её благородные, её благотворные завоевания, и мы будем вам благодарны, мы ещё при жизни покроем вас славой!
Потрогав аккуратно подбритые бакенбарды, нахмуривши лоб, прибавив важность в лице, Иван Александрович поинтересовался любезно:
– Я тоже перелистывал «Альманах гастронома», и мне тоже хотелось бы знать, как много изменений в кухонном деле с тех пор?
Воссияв благодарностью, с умилением взмаргивая густыми ресницами, толстяк восторженно закричал:
– О, разумеется! Из одного только картофеля выучились изготавливать более пятидесяти разнообразных питательных блюд! А в теперешнем фазисе моей жизни я разрабатываю рецепт, который непременно послужит вкладом в поваренное искусство, в эту основу основ, в этот фундамент современной цивилизации! Взгляните на дикие племена: их пища груба и безвкусна, и потому они лишены эстетического чувства и большей частью не воспринимаю прекрасное, которое вокруг нас! Человек есть то, что он ест!
Удовлетворенно кивнув, он полюбопытствовал, на этот раз с живым интересом:
– Кстати, удастся ли нам пообедать?
Вертя голым черепом, ослабляя таким способом туго и высоко подвязанный галстук, толстяк вдохновенно заверил его:
– В этих местах трактиры находятся в самом жалком, в самом неустроенном состоянии, однако только мы вступим в землю Эстляндии, всюду мы встретим превосходнейшие обеды, из самых свежих продуктов, не без посягательства даже на высшую гастрономию!
Подняв воротник, изобразив большое разочарование на заскучавшем лице, он пробубнил:
– Жаль, что ждать придется так долго.
И, привалившись к стене, сделал вид, что уснул.
Но ему не спалось. В душе поднималось тоскливое недовольство собой. Он себя укорял, что напрасно подсмеивался над безвредной восторженностью варшавского кулинара и так бесцеремонно прервал разговор, однако недовольство собой не притушилось укорами. Оно разрасталось, становясь всё томительней, всё тревожней с каждой верстой. Чувство глубокой вины упорно не покидало его, и он размышлял, в чем, перед кем он мог бы быть виноват. Вина ощущалась всё явственней, однако оставалась по-прежнему беспредметной, и эта беспредметность всё больше раздражала его.
Из окна подувало в лицо. Надеясь рассеяться, он выглядывал одним глазом наружу.
Низкие поля, перелески, болотистые равнины расстилались вокруг. По временам проползали неровные широкие улицы из неприютных деревянных домишек с почерневшими тесовыми крышами. Затем появился песок, дома стали прочнее на вид. Перегоны от станции к станции становились непродолжительней. Наконец в стороне появился просторный каменный дом, и этот дом показался ему совершенно знакомым.
Он никогда не ездил этим путем и посмеялся над своей глупой фантазией. Слишком много знакомых мест оказывалось у него на земле.
Он прикрыл глаза, вновь пытаясь уснуть под мерный шорох колес, и увидел тот же каменный дом, словно бы побледневший, выцветший под бременем лет.
Ему припомнилась скверная ось, которая обломилась, едва отъехали полверсты, и предупредительное гостеприимство хозяев, которые в таком же просторном каменном доме приютили измокшего путника.
В голове зашевелились странные мысли. Дождь прошел, ему было сухо, тепло, ось не ломалась, но то же горькое чувство, о котором писал Карамзин, теснилось и в нем:
«Внутренне проклинал я то беспокойство сердца человеческого, которое влечет нас от предмета к предмету, от верных удовольствий к неверным, как скоро первые уже не новы, – которое настраивает к мечтам наше воображение и заставляет нас искать радостей в неизвестности будущего!..»
Разница обнаруживалась лишь в том, что будущее не представлялось ему неизвестным. Он-то сомневаться не мог, что его и в будущем ждет та же неопределенность, та же скука, та же тоска.
Путешествие представлялось бессмысленным. Когда пришло время обеда, он нехотя выбрался из кареты. Молча насупившись, он проследовал к станционному дому. С грохотом отодвинул он стул, мрачно уселся за стол и с сосредоточенным видом прожевывал всё, что ему подавали, мало обращая внимания на вкус и хваленую свежесть продуктов.
Устроившись рядом с ним, толстяк наливал себе в часто вина и с жадностью пил стаканами светлое пиво. Круглое лицо быстро и круто краснело. С каждым стаканом толстяк делался бесцеремонней, общительней, то и дело предлагая ему:
– Мсье Гончаров, позвольте вина?
