– Я ничего не делала. Целыми днями у всех на глазах, – не менее сердито отозвалась. Ну не признаваться же им в тех глупостях, что мне наговорил принц? – А вот если вы не вернетесь к своим обязанностям и что-то пойдет не так за обедом, виноваты будете уже вы. Такого исхода желаете?
Женщины вздрогнули и отступили. Но это не было победой. Только отсрочка, не более того.**
Мастерские, пусть и были построены несколько столетий назад, содержались в невероятном порядке. Никогда мне не доводилось видеть производство в такой чистоте и строгости. Каждый вид красок, эмалей – на отдельной полке, все с подписями, названиями и датами. В другом помещении, сухом и проветриваемом – глина в мешках, тоже рассортированная по видам. Глина с побережий, глина из леса. Я был уверен, что разницы нет, но мне подробно объяснили, что значение имеет не только ее чистота, но и состав. Та, что из леса, к примеру, считалась более вязкой и подходила только для темной черепицы.
– Хотите сказать, что и дрова имеют значение? – я с интересом смотрел на три стопки, разные по цвету, что лежали под навесом в десяти шагах от больших круглых печей.
– Конечно, – гордо выпятив впалую грудь, рассказывал старейшина Табири, подзывая кого-то из мастеров. Даже работники были все чистые, с убранными волосами, словно кухарки в дворцовой кухне. – Дуб дает больше жара, он лучше подходит для конечного обжига. Вон те – для более мягкого набора температуры, чтобы прогреть черепицу до самого нутра. С такими дровами меньше брака получается.
– И все ваши работники это знают?
– Даже мальчишки. Это очень важно, что как уложить и чем греть печи. Как и то, как печь правильно закрыть. Вот смотрите, как раз готовят к обжигу желтую эмаль, – старик провел меня чуть дальше, к одной из печей. Два крепкий невысоким мужичка как раз кирпичами закрывали большой, словно дверной проем, зев. Рядом стоял кувшин с сырым раствором. Когда последний кирпич лег на место, кладку споро замазали снаружи.
– И что, можно разжигать? – мне было на самом деле интересно наблюдать за процессом. В столице такого не увидеть.
– Нет. Сперва должен высохнуть раствор. Если поторопиться, печь может взорваться. У нас это бывает крайне редко, но все же пару раз случалось, – старейшина не кривился, говорил ровно, но я видел, как от недовольства потемнели его глаза.
– Такое иногда происходит на всех производствах, – попытался я как-то сгладить неловкость, чтобы не развивать тему. – Лучше покажите мне, как происходит заливка форм. Это мы можем посмотреть?
– Конечно, – Табири степенно кивнул. Ему явно льстил мой искренний интерес.– Там, за складами, целый двор для просушки.
Мы завернули за одно из зданий, где хранили эмали, и перед глазами открылся огромный, без стен, павильон. На множестве столбов держалась легкая крыша, а под ней, в деревянные формы, заливали глиняную смесь. В другой секции мастера разбирали формы, вынимая подсохшие заготовки самых разных видов. Тут было все, что может понадобиться, от коньков, до торцовых черепичин с красивыми узорами.
– И можно сделать любую форму? – Я с интересно посмотрела на конек, не верхушке которого красовалась какая-то птица.
– Да. Главное соблюдать толщину. А так наши умельцы сумеют вырезать любую заготовку и за неделю подготовить вам нужный образец. Только скажите, что нужно.
– Пока ничего, но я подумаю сам и передам семье.
Старик кивнул, а я продолжил прохаживаться под крышей, рассматривая, как меняется цвет в зависимости от степени просушки заготовок. Определенно, эти люди не просто так озвучивали свои условия договора. Их мастерство, доведенное до совершенства, и должно было так высоко цениться. К тому же, даже в такой день, я насчитал не менее восьми десятком мужчин и юношей, что работали в мастерских. И это без тех, кто занимается добычей сырья и укладкой готовой черепицы. Определенно, Кавинот жил только этим мастерством и если мы не заключим договор, городу будет трудно.
Я кивнул собственным мыслям, в который раз восхитившись рассудительности и предусмотрительности Филиппа. Вроде бы его не должна была так волновать судьба одной закрытой общины, но брат прекрасно понимает, как и что делать во благо этой страны.
Вот только я пока не знал, как пропихнуть в список того, с чем мы согласны, свой собственный интерес. Строгий и такой непримиримый.
Губы сами собой растянулись улыбкой. Насылать сны было не очень честно. Я это прекрасно понимал, но не мог с собой ничего поделать. Не после того, как Эриноль так стремительно, с возмущением, сбежала из моей комнаты прежде, чем я сумел все толком объяснить. Да и как это можно сказать? У меня проснулся Зов?
