Вера не могла скрыть радости. Она потирала замерзшие руки и улыбалась Ларионову. Вера достала листочки с сочинениями и с азартом зачитывала ему отрывки, а он не мог нарадоваться ее счастью. Перед глазами его беспрестанно проносилась картинка, которую он тысячи раз представлял в полку, потом реже на зоне – Вера, выбегавшая из комнаты ему навстречу в кремовом платье в мелкий горошек в квартире на Сретенском бульваре. Им так о многом надо было поговорить, но они не говорили об этом. Они жили теперь настоящим и говорили только о настоящем.
– О чем вы думаете? – радостно спросила Вера. – Вы видите, как они пишут? Видите, сколько всего в их душах происходит? Это же человек заговорил!
– Вижу, – радовался Ларионов, понимая, как глупо он выглядит с его счастливой улыбкой. – Я благодарен тебе, что ты пригласила меня… и за все, что ты тут делаешь.
Вера отложила сочинения и села на край стола.
– Так приходите чаще.
Ларионов замешкался.
– Я буду, – скомканно ответил он и засобирался.
– И вот еще что, – заговорила Вера, когда он уже был в дверях. – Спасибо за новые книги. Лариса так рада!
Ларионов кивнул и вышел. Весенний воздух наполнял грудь. Он все еще был морозным, но запах весны никогда нельзя пропустить. Он появляется внезапно однажды утром, когда весна решает, что ей время приходить. Почему этот запах всегда вселяет надежду? И как люди понимают этот запах? Все и везде его чувствуют одинаково.
Ларионов понимал теперь, зачем пригласила его на урок Вера. Ей было важно, чтобы он гордился их общим делом, понимал его важность и нужность. Усилия всех прошедших месяцев не были напрасными, как не могут быть напрасными любые усилия человека, в которых есть любовь, любые созидательные намерения. Ларионов также понимал, что такие достижения состоят из множества малых дел, из подготовки и труда, которые никогда не дают немедленных плодов. Но когда результат наконец виден, возникают небывалый душевный подъем и удовлетворение, которые толкают людей созидать дальше. И что интересно, разрушительные действия требуют меньших усилий, часто дают плоды быстрее, но не способны подарить ощущение душевного подъема, а, напротив, лишают сил и утомляют, старят и заставляют болеть.
Ларионов постоял на крыльце, поправил фуражку и зашагал к баракам, а Вера смотрела ему вслед, прислонившись к косяку окна библиотеки. Ей было хорошо.
После того посещения Ларионов больше не приходил на уроки. Приближался май, и стало теплеть. В библиотеке уже открывали окна. Это была первая весна Веры в лагпункте. Однажды во время урока она увидела Ларионова. Он подошел к зданию и стоял в нерешительности под окном. Вера продолжала говорить, ожидая, что он поднимется. Ларионов снял фуражку, слушая ее голос, словно готовясь войти в библиотеку. Он долго стоял, облокотившись о бревна. Вера хотела позвать его, но не могла. Ларионов смотрел прямо перед собой, потом надел фуражку и поспешно ушел.
– Что-то случилось? – послышался голос Паздеева, который попросился посещать уроки.
Вера вздрогнула и отошла от окна в задумчивости.
– Нет, нет, – улыбнулась она. – Лариса идет. Продолжим.
Лариса, переваливаясь, направлялась от барака к библиотеке. Она шла навстречу Ларионову, который, завидев ее, невольно просветлел.
Лариса из девушки с полотен Врубеля превратилась в кустодиевскую барышню, но не столько из-за полноты, сколько от цветения. Ларионов считал Ларису красивой женщиной, но лишенной жизнелюбия, энергии и огня. Беременность придала ей неуклюжести и округлости, которые делали ее более привлекательной. С пшеничными волосами, обмотанными вокруг головы косой, накинутым на плечи платком, в бесформенном драповом длинном жилете, широкой юбке в пол, подаренной ей монахиней, и в калошах Лариса выглядела как молодая городская купчиха начала века. Ларионов отметил, что к ее образу, чтобы он стал законченным, не хватало только красных подвесок и бус.
Последнее время Лариса оживилась, часто смеялась, что было ей несвойственно, и проявляла в библиотеке активность. От ее меланхолии не осталось и следа. Ларионову казалось, что дело было в том, что она не просто ожидала, но ждала появления малыша, хоть и не признавалась в этом. Он дивился, как приближение материнства преображало женщин, и ему очень нравились беременные женщины. В них были какая-то уязвимость и уверенность одновременно.
