Беременность ему виделась апогеем женской красоты и природы. Но он не считал, что единственное предназначение женщины было в материнстве или замужестве. За годы службы и работы в лагпункте он столкнулся с женщинами, которые не просто не уступали мужчинам ни по уму, ни по мужеству перенесения лишений, ни по способностям находить быстрые и пригодные решения, но часто превосходили многих мужчин. Ларионов искренне верил, что женщины способны приносить гораздо больше пользы миру, чем мужчины, и что как раз материнство и замужество ограничивали их в воплощении всех своих способностей. И все же при виде женщин в положении или матерей с малышами он невольно хотел видеть и в своей жизни ту, которая могла бы быть ему не только сердечной подругой, но и матерью его детей. Это были его тайные мечтания, которые он подавлял всеми возможными средствами. Ларионов отказался уже от мысли, что когда-либо ему посчастливится стать мужем и отцом. Особенно отчаяние охватило его после пожара, когда он лишился всякой надежды на взаимность мнимой Ирины, оказавшейся покинутой им Верой.
Ларионов поравнялся с Ларисой, и она остановилась с благостной улыбкой, глядя на него снизу вверх.
– Гражданин майор, как хорошо, что я вас повстречала, – медленно заговорила она, переводя дух и подбоченившись (жест, который Лариса никогда бы не сделала до беременности).
Ларионов был искренне рад видеть Ларису.
– Лариса, как я могу помочь? – спросил он учтиво.
Лариса неожиданно долго оглядывала его лицо с нескрываемой нежностью. Ларионов несколько смутился, но молча ожидал ее просьбы.
– Знаете, я никогда не думала, что мне придется говорить об этом с начальником зоны.
Ларионов пожал плечами.
– Ты можешь говорить со мной без стеснения, – подтвердил он.
– Мне кажется, что на следующей неделе мне надо поехать в Сухой овраг к доктору Прусту, чтобы он осмотрел меня. Я чувствую приближение родов, – сказала она просто.
Ларионов весело смотрел на нее.
– Я думаю, Прусту лучше бы было приехать в лагпункт по этому случаю. Дорога тебя вымотает.
Лариса засмеялась, глядя на него с благодарностью, и глаза ее заблестели от слез.
– Вы благородный человек, – сказала Лариса без всякого смущения, ее положение оправдывало простоту, с которой она обращалась к Ларионову.
Он не знал, что ответить, и только краснел и теребил горловину гимнастерки.
Лариса закуталась получше в шаль.
– Я бы хотела поехать туда сама. Я хорошо себя чувствую, и поездка пойдет мне на пользу. Я чувствую, что так будет лучше.
Ларионову нравился настрой Ларисы, и он согласился.
– Я скажу Кузьмичу, он отвезет тебя в Сухой овраг, – сказал он. – Только попроси кого-нибудь из расконвоированных женщин тебя сопровождать. Так мне будет спокойнее, да и тебе тоже.
Лариса чувствовала потребность обнять его в порыве благодарности, но так как она этого сделать не могла, на глазах ее выступали слезы радости за то, что Ларионов был так добр к ней и, в чем Лариса была уверена, любил людей. Ларионова состояние Ларисы обескуражило, но в глубине души он сам хотел обнять ее и всячески поддержать.
– Григорий Александрович, а можно попросить Дениса Паздеева и Иру Александрову сопровождать меня? – предложила Лариса.
Ларионов пожал плечами, но кивнул.
– Ну с Александровой понятно, а почему Паздеев? – удивился он. – Он не самый обласканный администрацией охранник, да и не самый проворный.
Лариса смотрела на Ларионова ласково.
– Я хорошо отношусь к Кузьмичу, – спокойно сказала она, – но я хотела бы, чтобы нас свез Денис. Может быть, он не самый проворный, но он был очень добр к нам.
Ларионов вздохнул, понимая, что разумела Лариса. В лагере невозможно было ничего скрыть. Паздеев был единственный, не паливший в заключенных в день расправы тройки; он саботировал казнь Анисьи, за что получил три дня в собачнике; нашел расстрельные списки, и все это было известно зэкам. Ларионов считал Паздеева самовольным работником, от которого можно было ожидать непроизвольных действий в критический момент; часто был свидетелем насмешек в его адрес со стороны других надзирателей, которые всегда оставались словно незамеченными юношей. Но именно ему доверил найти списки. Что-то подсказывало Ларионову, что Паздеев был гораздо сильнее внутренне, чем могло показаться при первом поверхностном суждении. Он оказался единственным из контингента работников лагпункта, кто попросился на уроки, и явно получал от этого удовольствие.
– Что ж, – Ларионов невольно взял Ларису за руку, позабыв о субординации, – Денис так Денис.
Лариса сжала его руку.
– Я вам многим обязана… многим, – осмелилась сказать она. – И не думайте, что я потеряла ориентиры. Я просто могу потом никогда не решиться сказать вам это после родов. Не знаю, что со мной!
Лариса засмеялась, оставляя Ларионова в неловком оцепенении. Он сдержанно махнул ей рукой.
