Ларионов чувствовал, что с каждым днем границы, разделявшие его с заключенными, стирались. И именно это тяготило его больше всего. Он с ужасом ждал появления новых групп карателей, потому что знал, что перед ним возникнет проблема выбора. Он презирал себя за малодушие. Но это не был страх наказания. Его тяготило то, что он теперь вполне осознанно не был уверен в правоте тех, кто его поставил во главе руководства лагпунктом, вследствие того что он теперь вообще не был уверен в правоте всех, кто управлял системой.
Но, будучи военным человеком, Ларионов также был способен оценивать ситуацию рационально. Необходимость и способность принимать решения в момент кризиса сделали его собранным. Обдумывая свое положение и положение тех, кто от него зависел, в течение долгих недель в больнице Пруста, Ларионов решил, что его задача до нового назначения (которое было неминуемо однажды) была в том, чтобы сохранить как можно больше людей под его командованием в целости. То есть главным стало теперь сохранить как можно больше жизней. Оценив распределение сил и влияния, Ларионов понимал, что любой протест приведет только к беде: уничтожат его, а потом всех остальных бунтарей. Он считал, что принципы в данной ситуации не оправдывали бессмысленных жертв. Был ли это конформизм? Поначалу он именно так считал и поэтому страдал от малодушия. Но расстрел заключенных изменил его мнение.
В день расстрела и когда в сумятице ему удалось относительно обезвредить тройку, он понял, что дело было не в страхе за собственную жизнь и не в конформизме, а в том, что не было критической массы, способной переломить систему, изменить вектор судеб страны. Его одинокий протест утонул бы в крови, которая неминуемо бы последовала за этим протестом. Возможно, это было неверное решение – сомневался Ларионов, – но он чувствовал, что политика сохранения ситуации под контролем в моменте была более продуктивна, чем открытое противостояние. Он много раз спрашивал себя, не прикрывает ли он такой позицией трусость.
Первым заместителем Ежова по НКВД СССР и начальником Главного управления государственной безопасности Берия был назначен только в августе 1938 года. Но фактически уже с начала 1938 года люди (и Туманов был в их числе) очень тихо и прозрачно намекали, что в какой-то момент Берия сместит Ежова, и что Сталин Берии доверяет больше, и что уже от него зависит многое, потому как Ежов, хоть и оправдал надежды партии относительно массового истребления врагов народа, доверие утратил. Что-то, видимо, пошло не так, либо время потребовало новых людей.
В намерении сохранить жизни контингенту Ларионов видел и лукавство, от которого сам себя хотел спасти. Лукавство заключалось в том, что если он желал сохранить в целости людей лагпункта лишь на время его командования этим лагпунктом, то это выглядело именно как лукавство. Ведь было совершенно очевидно, что при назначении начальником кого-то менее лояльного все эти достижения будут вмиг растоптаны. И именно вследствие этих рисков Ларионов еще в больнице решил, что должен добиться аудиенции с Берией.
Ларионов отправил несколько телеграмм Туманову, в которых спрашивал о возможности выехать на несколько дней в Москву. Туманов, работавший в подчине-нии начальника ГУЛАГа, ответил только в апреле.
Было неудивительно, что Туманов находился в эмоциональном и физическом истощении и не мог не то что ответить Ларионову, но и вообще не мог что бы то ни было говорить о положении дел в системе ИТЛ. В любой момент его могли арестовать и посадить или расстрелять, как и Ларионова или любого человека внутри системы или вне ее. Ковровая бомбардировка была слепа.
С активной деятельностью Берии в системе НКВД и разговорами о скором появлении в системе Филаретова наметился новый импульс, и Туманов возлагал большие надежды на изворотливого и прагматичного мингрельца [4]. Туманов чувствовал, что этим летом решится важное. Сейчас было необходимо потерпеть «на глубине».
В апреле Туманов телеграфировал Ларионову: «
Это было бы смешно, если бы не было правдой. Систематические отстрелы действительно существенно проредили кадровые ряды, которые до 1936 года напоминали шевелюру Микояна, а после 1937 стали напоминать голову Хрущева. Именно так это представлял себе Ларионов, читая телеграмму Туманова. Он переживал за друга, но ничего не ответил, так как отлично знал уже к тому времени, что любое слово может быть использовано против самого Туманова и него – Ларионова. Ларионов, конечно, иронично подметил, что его вопрос был небезотлагательным, хотя именно его вопрос и был самым насущным.
