Допоздна народ не ложился. Брожения накалялись, и к двум часам утра стало ясно, что согласия достигнуть не удастся. Фимка был против и горланил громче всех. Большинство кивало и поддерживало Фимку, так как люди боялись новых репрессий. Страх, как самое проявленное и незыблемое в человеке чувство, сразу же стал преобладать. Вера знала, как трудно бороться со страхом, и не осуждала сомневающихся людей. Она также знала, что нет смысла пытаться насильственным способом склонить людей на свою сторону – народу было много, и народ был сильнее. Лишь самосознание людей могло что-то изменить – самосознание как наивысшее проявление воли человека, способное отделить людей от всего животного мира. Вера с интересом наблюдала за людьми и верила в то, что народ придет к единственно верному решению.
– Правильно Фимка говорит! – кричал усатый механик. – Народу сколько зимой почикали! Я жить хочу.
– Вот именно, – подхватил долговязый инженер. – Кому приспичило, пусть лезет на рожон, а я хочу срок отмотать – и к семье.
– Я не знаю, что конкретно предлагает гражданин майор, – сказал Файгельман, который все это время молчал, – но, по моим подсчетам, за несколько лет в лагерях умерло куда больше народа от голода и болезней, чем в той мясорубке. Я понимаю так, что Ларионов именно это и имел в виду, говоря о том, что смерть настигает и невинных, и виновных. И мы все знаем, что будь на месте майора Ларионова некто иной, мы пострадали бы несоизмеримо больше.
– Ларионов нам дал три дня, – говорила в это время Клавка в женском бараке, – надо до завтра отложить. Но учтите: если Ларионов уйдет, из нас всех котлету сделают.
Клавка пригрозила кулаком некоторым ярым противникам предложения Ларионова. Инесса Павловна похлопала Клавку по плечу, чтобы та успокоилась.
– Клава права, – сказала она. – Нам надо остыть и все осмыслить. Наши страхи оправданны. Однако именно благодаря Ларионову мы смогли организовать Комитет, восстановить политчасть, актовый зал и библиотеку; наладить уроки и привести в порядок барак для мамок и детворы.
– Да что говорить! – не выдержала Урманова. – Я – за Ларионова.
Разошлись по вагонкам. Только Фараон выл полночи и не давал всем спать, словно тоже охваченный тревожными предчувствиями. Женщины слышали, как на него прикрикивал Кузьмич на вахте, и смеялись.
Наутро разговоры были только о Ларисе. Женщины с нетерпением ждали, когда приедут Денис и Полька. Инесса Павловна попросилась у Ларионова в Сухой овраг проведать Ларису, и он разрешил, но велел дождаться тех двоих и уж потом ехать. Но к полудню Полька и Паздеев еще не вернулись. Не вернулись они и к трем часам дня. И только в пять дозорный на вышке сообщил, что едет телега.
Расконвоированные зэки, знавшие Ларису, тут же собрались у ворот. Вера увидела въехавшую во двор колымагу из окна библиотеки и побежала встречать Польку с Паздеевым. Издалека она заметила, как заключенные обступили телегу, и она не могла рассмотреть ни Польку, ни Паздеева. На крыльцо вышел Ларионов и, радостно улыбаясь, поправлял фуражку.
Вера подбежала к нему.
– Вы подойдете? – спросила она, щурясь от света садящегося солнца.
Ларионов спустился к Вере с крыльца, и они направились к столпотворению.
– Что там происходит? – прошептала Вера, заметив уже с более близкого расстояния, что заключенные молчали.
Завидев Ларионова и Веру, заключенные стали расступаться. Полька плакала на плече Федосьи и, заметив Веру, бросилась в ее объятия.
– Поля, что ты?! – воскликнула Вера. – Ребенок?!
Паздеев молчал и держал лошадь под уздцы. Ларионов медленно прошел к телеге и увидел на дне его крошечный кулек.
– Нет больше Ларисы! Нет… – застонала Полька.
– Да что ты говоришь?! – не могла понять Вера, прижимая Польку к груди.
Инесса Павловна подошла к Ларионову, всматривающемуся в кулек, и тихо произнесла:
– Лариса умерла. Это ее сын.
– Григорий Александрович, – обратился к Ларионову бледный и осунувшийся на глазах Паздеев. – Лариса умерла в родах. Доктор Пруст отправил малыша в лагерь. Там его кормить некому. И вообще он сказал, что вы решите, что делать, но…
Ларионов остановил его жестом и стал раскрывать куль с ребенком. Малыш спал. В тряпках он увидел маленького самодельного ежика. Ларионов смотрел на спящего младенца, и лицо его было сурово и строго, как всегда в критические моменты жизни. Он все смотрел сквозь слезы на этого тряпичного ежика, еле сдерживая рыдания, рвущиеся из горла.
– Федосья, отнеси ребенка в мою избу. Полька и Паздеев, ко мне. Вера, идем. Федосья, скажи Вальке, пусть какую-нибудь мамку приведет. Надо осмотреть малыша, – наконец сказал он.
Через несколько минут все уже было выполнено, и в избе Ларионова собрались люди. Мамка осмотрела ребенка и сказала, что он в совершенной норме. Она немного покормила младенца. Ларионов отдал распоряжения, и в кабинете с ним, кроме Веры, остались лишь Полька и Паздеев. Полька не плакала. Они с Денисом находились в оцепенении, и Паздеев только ласково смотрел на нее.
Ларионов был мрачен.
