Ларионов не стал также говорить о том, что им будет очень тяжело пережить такую войну из-за истощения страны предыдущими катастрофами и продразверсткой. Он понимал, что не это от него хотели услышать. Все хотели слушать о величии народа и партии. И сам Ларионов верил в их величие. Но он, как военный человек, прочитавший немало книг и прошедший через всю Гражданскую войну, понимал, что цена побед может быть порой слишком высока – это цена массы человеческих жизней.
– Правильно сказал товарищ, – послышался голос из-за спины Ларионова.
Там стоял давно и слушал их разговор средних лет полный человек в штатском с папкой под мышкой.
– Любой сомневающийся в правоте партии и считающий войну неизбежной должен считаться врагом народа, – сказал человек с папкой с выученным пафосом и назидательно кивал Гречихину, как бы стараясь его устыдить. – Это не что иное, как подстрекательство и милитаризм.
Ларионов заметил, как сник Гречихин.
– Поосторожней в определениях, милейший, – процедил Ларионов презрительно. – Вы говорите с офицерами НКВД.
– Среди них тоже есть враги народа, – сказал, поджав папку, чиновник. – И мы работаем над очищением рядов от таких…
– Послушайте, вы! – Ларионов резко поднялся и схватил за грудки человека с папкой. – Я вас по стенке размажу, если вы не извинитесь перед майором.
Гречихин вскочил и сжал руку Ларионова.
– Не стоит, Гриша. Я не в обиде, – сказал он кротко.
Ларионов пристально смотрел на человека с папкой, будто не слыша Гречихина. Лоб чиновника покрылся испариной.
– Я вовсе не хотел…
– Я жду извинений, – сказал спокойно Ларионов, сжимая воротник чиновника.
– Я не хотел вас обидеть, – наконец пролепетал тот. – Прошу меня извинить.
Ларионов брезгливо отпустил чиновника, отряхнул руки и вернулся за стол. Чиновник оправился и поджал папку. Он торопливо улепетывал, провожаемый смехом баб и свистом мужиков.
– Гриша, – обратился Гречихин с нежностью в голосе к Ларионову. – Зачем ты так? Ну его к чертям собачьим!
Ларионов усмехнулся и бросил руку на плечо Гречихина.
– Пусть знает, нечисть, с кем говорит. Мы – русские офицеры. А это что-нибудь да значит. – Ларионов помолчал. – Это многое значит.
Ларионов слышал, как одобрительно загудел народ в вагоне. Гречихин смотрел на Ларионова с полными слез глазами.
– А дядя Гриша медведя убил! – радостно воскликнула Дуняша. – Поэтому лысый дядька сбежал.
Ларионов поднял и подбросил Дуняшу, покачиваясь.
– А ты как думала?! Дядя Гриша всех медведей убьет и лысых дядек разгонит.
Мужики засмеялись. Потом решили играть в карты. Пока играли, мимо проталкивались разные люди. В какой-то момент Ларионов заметил семью узбеков. Выпивший Ларионов весело крикнул им: «Салам!» – на что узбеки очень оживились, долго обнимались с Ларионовым и потом прислали к столу вкуснейшие кишмиш, курагу, миндаль и крупный сладкий урюк.
Дуняша уплетала гостинцы за обе щеки, а Ларионов рассказывал товарищам про славные дни в Ташкенте и про традиции в доме дяди Файзуллы, где он жил после ранения, а также расхваливал самые вкусные, по его мнению, на свете помидоры, арбузы и дыни.
– А девчата там красивые? – смеялись уже развязанные спиртным офицеры.
– Красивые, – улыбался хмельной Ларионов. – Только сначала жениться надо, а потом – все остальное.
Мужики гоготали и всесторонне развивали эту тему. Закончили уже когда стемнело. Бабы рядом накормили Дуняшу, и она даже поспала на вагонке под боком у какой-то крестьянки. В конце вечера Гречихин наклонился к Ларионову и тихо сказал, глядя своими круглыми глазами в глаза Ларионова:
– Ты все же, Гриша, будь осторожнее. Я не трус, но я многое повидал в Норлаге. Какие там люди гниют, Гриша. Какие таланты! Я вижу, ты открытый парень, но не все готовы это принять…
Ларионов пожал плечами. Он знал, что Гречихин не трус, а просто добрый человек, желавший ему, Ларионову, только хорошего. Но Ларионов также знал, что не мог никогда терпеть людей, подобных чиновнику с папкой, и его презрение к ним порой перевешивало здравый смысл.
– Знаешь, Валя, – ответил Ларионов также тихо. – Я – начальник лагпункта. Мне ли не знать, какие там сидят люди. А с тобой мы еще выпьем за победу – не знаю, когда и где, но выпьем.
Гречихин робко улыбнулся. Он полюбил Ларионова и знал, что тот был прав. Они долго пожимали друг другу руки и молчали, и оба знали, что их дружба с этого момента была нерушима.
Ларионов и Антон Степанович вернулись на свои места около полуночи. Антон Степанович нес спящую Дуняшу. Лукич примостился в углу на нижней полке. Мужчины уложили Дуняшу в ногах Лукича. Потом Ларионов и Антон Степанович решили еще выпить. Лукич открыл глаз и ухмыльнулся.
– Ну что, касатики, вернулись?
Ларионов был пьяный и благодушный.
– Лукич, я отыгрался сегодня, – сказал он с азартом в голосе, и глаза его поблескивали.
– Вот это важно, – кивнул одобрительно Лукич. – Скоро у тебя дело большое, сынок. А на дело надо идти с огоньком в груди.
– Эх, Лукич, – протянул Ларионов. – Да я, может, за эти дни столько понял, сколько за всю жизнь не смог.
