Ларионов улыбнулся. Он с удивлением наблюдал, что впервые за много лет чувствовал радость без причин на то. Эта радость происходила от того, как теперь он видел себя в этом мире. Ларионов понимал, что в жизни его еще могут быть и боль, и страдания, и лишения, но знал и то, что теперь ничто не могло вызвать в нем сомнений в том оправдании, которое он нашел в бесцельности жизни. И именно это знание наполняло его теперь радостью и ощущением себя живым.
Ларионов шагал в сторону Андреевского по плотной дубовой гати. Солнце стало припекать, и Ларионов стянул с себя гимнастерку. Ветерок надувал его сорочку. Вдалеке на небольших полях за придорожными деревьями он видел мужиков-сенокосов, и до него доносился вкус свежескошенной травы и душицы. Кузнечики отпрыгивали в стороны из-под его сапог, с обочин доносился гул цикад. Ларионов обернулся на звук догоняющей его телеги. Поравнявшись с ним, телега остановилась. Мужик натянул вожжи и приподнял приветственно кепку.
– Далеко, служивый, топишь?
– До Ларионово.
–
– Ларионов. Может, знаешь таких… Знал?
Мужик почесал затылок.
– Чегой-то не припоминается. Прости ради Христа. Ты скажи, куда свезти, я подброшу.
– Ничего, я сойду до Ларионово, сам до дома дотопаю.
– Я тебя раньше что-то не видал, – протянул мужик, помолчав, и причмокнул. – В увольнение, что ли?
– Я тут давно не был, – ответил Ларионов. – Очень давно.
– Оно и видно! – усмехнулся мужик. – Я тут каждую собаку знаю, а тебя впервые вижу.
– А бабу Марусю знаешь? – вспомнил вдруг Ларионов.
Мужик покачал головой.
– А кто ж ее не знает?! Вот чудак-человек. Так бы сразу и сказал. Ты кто ей будешь?
– Да так, – сказал Ларионов немного растерянно. – Я родственник ее дальний. Ехал мимо, решил повидать.
– Хорошее дело, – одобрительно кивнул мужик. – Покажу тебе ее дом. Только она глуховата стала. Ты говори громче. А так она ничего себе – скрипит.
«Значит, она жива», – подумал Ларионов с волнением.
Мужичок не торопился, не подгонял лошаденку, и Ларионов поймал себя на мысли, что отвык от состояния неспешности. Постоянное напряжение, в котором он жил, стало частью его повседневности. Ему было сложно слиться с размеренным ходом деревенской жизни. Да и какая могла быть тут жизнь? Ларионов окинул взглядом окрестности. Что было тут, кроме полей и лесов? И чем жили здесь люди? И этот мужик?
– Хорошо тебе тут живется? – спросил Ларионов.
– А чего ж плохо? – усмехнулся мужик. – Как жили, так и живем – на земле работаем, скотину разводим. Только теперь в колхозе. Не сыто живем – вот поруха…
Ларионов откинулся на телеге.
– Скучно тут городскому брату. – Мужик закурил. – Махорки хочешь?
Ларионов отказался.
«Все одно, – думал он с тоской. – И они живут бессмысленно, как животные. А что мы? И есть животные. На беду нам дали разум, язык и руки, а страсти и век наш животный оставили».
Ларионов смотрел в небо и вспоминал, как лежали они с Верой на пойменном лугу. Вера! Ларионов вдруг почувствовал нестерпимое желание поскорее увидеть ее. Лишь с ней он чувствовал себя не животным, а человеком, в котором жила душа.
Ларионов закрыл глаза, чтобы сдержать слезы. Он так желал ее любви, так хотел быть нужным ей. Ему казалось, что сердце его рвется от боли при мысли о недостижимости взаимности между ними.
Каждый раз, когда он убеждал себя в этой невозможности их близости и любви, что-то внутри его восставало против отречения от надежды.
Не тогда, в двадцать седьмом году, Ларионов понял, что Вера предназначена ему судьбой, а в лагере, когда он полюбил ее, увидав на плацу. Тогда на плацу он почувствовал, что в жизнь его пришла его женщина. Понимал ли он Веру? Ларионов все больше убеждался, что понимание мужчиной женщины напоминает, по сути, понимание человеком Бога. Ларионов был убежден в том, что женщина – значительно более сложное и изощренное существо, чем мужчина. И если сравнивать понимание женщины мужчиной с пониманием Бога человеком, то само слово «понимание» смысла не имело. Ларионов думал о принятии женщины без необходимости рационального анализа ее природы.
Для него как для мужчины восприятие женщин разделилось на два ощущения: женщины, которых он воспринимал или не воспринимал как источник удовлетворения своего животного инстинкта, и сам образ, мечта о женщине, которую он желал бы всецело, к которой возникла бы привязанность. Такой женщиной стала для него Вера.
С первого дня их знакомства Ларионов познал это влечение к ней всем своим существом. Он не чувствовал разделения плотского возбуждения и возбуждения души, находясь в ее орбите, как то было с ним с другими женщинами. Это созвучие делало его счастливым, и потому его неумолимо тянуло к Вере. Он хотел испытывать эту радость снова и снова и потому не мог окончательно хотя бы в фантазиях и мечтах отказаться от нее. Силой воли он принуждал себя избегать ее и не питать надежд. Но его человеческая и мужская природа тянулись к ней помимо его воли, повергая его в фантазии и мечтания о ней, которые приносили ему столько же удовольствия, сколько и боли.
